Утром я встала по звонку будильника и, почти не открывая глаз, побрела в ванную.
Тот, кто вынужден ежедневно в семь часов вылезать из кровати, сейчас хорошо поймет меня. Впрочем, мне повезло: став писательницей, я обрела возможность мирно почивать по утрам в кроватке, но память о годах, когда следовало выбежать из дома в начале восьмого, истребить невозможно. Большую часть жизни я боролась из каждую минуту такого сладкого утреннего сна: вечером вынимала из шкафа одежду и вешала ее на стул около кровати, потом собирала сумку и ставила у двери, там же поджидала хозяйку и заботливо вычищенная обувь. Будильник начинал орать в шесть сорок пять, и основная трудность состояла в том, чтобы вскочить сразу. Если начать говорить себе: «Полежу еще две минуточки», ситуация заканчивалась трагически. Глаза моментально слипались, голова проваливалась в подушку, и просыпалась я уже тогда, когда весь рабочий люд Добрался до своих контор. Поэтому разрешить себе маленькую слабость, оттянуть момент подъема, было никак нельзя.
Встав на слабые ноги, я, не раскрывая глаз, натягивала на себя приготовленные шмотки, на ощупь брела в ванную и там прежде всего плескала в лицо холодной водой. После того как один раз я почистила зубы мылом, а вместо крема для лица использовала зубную пасту, стало понятно, что веки следует разомкнуть хотя бы у рукомойника.
В семь пятнадцать сонная, ненакрашенная, плохо причесанная, не попив ни кофе, ни чаю, я уже неслась в метро. Если бы я вдруг пожелала произвести все необходимые утренние процедуры (макияж, укладка волос феном, яичница с колбасой), то вылезать из-под одеяла следовало бы ровно в шесть. Я на такой подвиг готова не была, внешняя красота приносилась в жертву сну, а есть мне рано утром никогда не хотелось.
Добежав до службы, я счастливо вздыхала и начинала приводить себя в порядок. Думаете, маячила у зеркала в туалете одна? Как бы не так! Три четверти конторских девушек приносились в «уголок задумчивости» с косметикой и расческой, а кое-кто прихватывал фен. По идее, службу нужно бы начинать в девять, но раньше десяти дамы свои места не занимали. Впрочем, оказавшись у письменных столов, народ в массовом порядке принимался завтракать. Уборщице приказывали взбодрить чайник, и, пока железный монстр закипал, вынимались бутерброды, насыпался в чашки растворимый кофе. Потом, естественно, требовалось покурить и еще раз выпить ароматного напитка… В общем, до полудня о работе речи не шло. Оставалось лишь удивляться, ну зачем нас заставляют прибыть к девяти? Лучше б отодвинули начало впрягания в ярмо на двенадцать часов дня, подчиненные в таком случае являлись бы пред очи начальства уже при полном параде и с набитым желудком. К чему мучить несчастных людей, какой от них прок в несусветную рань?
Сегодня, добредя до раковины, я вцепилась пальцами в холодный фаянс и велела себе:
— Ау, Виола, открой глазки!
Веки распахнулись, зрачки сфокусировались, я вздрогнула. Ну и рожа! В конце концов, можно понять, почему Олега потянуло на молодую сибирячку. Эта Настя Волкова небось не имеет одутловатого личика и «гусиных лапок». Нет, мне просто необходимо обратиться к специалисту! Вот разберусь с делом, напишу очередную книгу и займусь собой. Охо-хонюшки! Хирург Илья Германович-то прав. Что он там говорил про «собачьи щечки» и «улыбку Пьеро»? Пожалуйста, дефекты в полной красе, полюбуйтесь, госпожа Тараканова! Ладно, противные морщинки у глаз можно заштукатурить, но куда девать второй подбородок, а?
Очень недовольная собой, я размазала по лицу тональный крем, но стало, кажется, лишь хуже. Окончательно приуныв, я спустилась к машине и моментально захотела есть. Теперь к недовольству собой присоединился еще и голод. И почему я не стала дома пить кофе? Но возвращаться — плохая примета, дороги не будет…
Потоптавшись у подъезда, я тряхнула непричесанными волосами и решительно пошагала в сторону хлебного тонара. Не следует делать из завтрака культ, сейчас куплю булочку, пакетик сока и заморю червячка.
Возле железного вагончика, слава богу, не змеилась обычная очередь, имелась лишь одна покупательница. Подойдя к женщине вплотную, я узнала Данильченко, самая любопытная дама нашего дома засовывала в кошелек сдачу.
— Привет, Вера, — зевнула я.
Данильченко вздрогнула и уронила портмоне, из кожаного нутра вывалилось несколько купюр.
— Ну и напугала ты меня! — взвизгнула соседка Антона. — Подкралась сзади и рявкнула.
— Извини, пожалуйста.
— Вот, из-за тебя деньги растеряла, — продолжала злиться Данильченко.
Я наклонилась и стала поднимать бумажки. Однако Вера прихватила с собой большую сумму… В раскрытом кошельке виднелась пачка рублей, на земле рядом валялись крупные купюры. Вот на эту что-то налипло… Мои пальцы попытались привести ассигнацию в порядок, я поскребла ногтем по пятнышку, но тут же поняла: это не кусочек земли, а пометка, сделанная ручкой. Некто, считая деньги, написал фиолетовыми чернилами на одной бумажке «100».
Внезапно в уме закопошились воспоминания. Где я недавно видела подобные?
