Завтра утром я прибегу на работу и дочитаю. Хотя что это мне даст? Удовлетворю собственное неуемное любопытство? Почему мне все время кажется, что эти женщины имеют какое-то отношение к НЕМУ? Что они как-то пересекались? Где? Когда? Виделись в Донецке, когда мать Женьки туда ездила? На именинах Маруськиного брата в Антраците? Мне остается только строить предположения и гадать. Потому что я НЕ ЗНАЮ. А «кажется» – это из другой области. Мне НЕ ДОЛЖНО ничего казаться. Потому что я врач. Давление, пульс, состояние кожных покровов, вес, рост, расчет лекарственных препаратов… Я не могу полагаться на «кажется». Потому что мне кажется слишком многое. А я хочу знать точно: скоро ОН очнется. Эти женщины выжили. Доехали. Нашли жилье. Девочка Женя пошла в школу. Что, снова просить Макса проверить, в какую школу в первый класс попала девочка Женя? Глупо. Смешно. Свалить на Макса огромную работу – наверняка первоклашек Жень в нашей стране десятки тысяч… Искать девочку Женю неделями и месяцами напролет только для того, чтобы вернуть потрепанный розовый рюкзачок с нарисованной на нем рыбкой Немо? Куклу без ноги? Тетрадь? Да, этот дневник, несомненно, был самой важной частью их багажа. В нем была жизнь, как она есть – без прикрас. В нем жило страшное лето этой войны, описанное просто – но эта безыскусная простота подкупала и порой действовала на читающего сильнее, чем пафосное изображение каких-нибудь битв. Потерянный дневник, потерянное лето… и неужели я тоже должна потерять того, кто мне дорог? Неужели КАЖДЫЙ из нас должен потерять самое дорогое?! Жизнь. Любовь. Веру. Кусок земли, бывший родным домом. Нет… я не хочу сейчас об этом. Но когда же об этом говорить? ЭТО нельзя откладывать на потом, авось само собой устроится, рассосется, исчезнет…
Я знаю, что еще не раз буду открывать эту тетрадь и читать. Потому что это было окно в другой мир – тот, которого я не знала. «Услышьте Донбасс!» Да, я увидела. Услыхала. Вот он какой, оказывается… он совсем не черный и даже не черно-белый, этот мир, где все разделилось, расслоилось, раздробилось на части. Он многоцветный, он слишком сложен, чтобы мы сразу смогли сложить его, разбившийся на миллионы мельчайших осколков, в единую картинку. И именно поэтому все мы сейчас находимся в коме. Потому что важная ЧАСТЬ нашего тела не функционирует. Пошла вразнос. Ее тянут, буквально раздирают в разные стороны. Ее атакуют по всему периметру. И от такой перегрузки он просто ВЫКЛЮЧИЛСЯ. И ОН, тот, который сейчас тоже, возможно, ждет рассвета, чтобы пришла я, коснулась его лба прохладными пальцами, – он тоже часть этой части. И одновременно – часть меня. В этом мире невероятно много связей между вещами, людьми, явлениями… Но Я и ОН – это уже одно целое. В этом я больше чем уверена. А если вдруг он так и не выйдет… Нет! Я не могу об этом даже думать. Я НЕ ХОЧУ об этом думать. И не должна. И я не думаю. Потому что живу надеждой. Каждый день. Каждый час. Еще недавно я сказала ему: «Знаешь, как это отвратительно – так долго ждать?» Какая же я была дура… Что, если он меня услышал? И понял, что мне все надоело. И что я просто устала ждать. Опустила руки. Отчаялась. Разуверилась. Разлюбила. И как, как теперь доказать ему, что это вовсе не так?!
Сзади взвыло и ахнуло так, что мы с питерским даже присели. Ничего себе: «поддержим огоньком»! Хоть нас и предупреждали, что «все будет, как на самом деле», но… Похоже, шмаляли из настоящего миномета.
– Да ну их на фиг! Идиот какой-то стреляет… накроет еще! Давай… короткими перебежками до тех развалин, – скомандовал я.
Рядом бежало с десяток таких же переодетых в украинскую форму, как мы. Пацаны неслись вперед, даже не пригибаясь, – может, им сразу сказали, что никакой липовой «разведки» не будет, а приезжие киношники хотят снять сюжет для новостей, поэтому первогодки, один из которых на бегу развернул флаг «Правого сектора», и мчали так лихо. Метрах в тридцати виднелась съемочная группа, и я подумал: интересно, сколько раз они будут заставлять нас бегать туда-сюда? Или снимут с первого дубля? Однако никаких команд не поступало – и мы перли вперед, прямо на свой же блокпост.
– Давай передохнем… осмотримся, – распорядился я. Питерский, похоже, легко согласился быть ведомым: он, не возражая и тяжело дыша, тут же повалился на землю.
Что здесь было до того, как постройку накрыло «Градами»? Баня? Водокачка? База отдыха с собственной водонапорной башней?
– Бронебойными, кажись, бьют! – испуганно прислушиваясь, сказал питерский. – Я их по звуку различаю! Я музыкант… был.
– Актер, – представился я хмуро. – Тоже… был.
Мы лежали на возвышенности, изрядно оторвавшись от основной группы условно атакующих условный блокпост. Наверное, мы с питерским с самого начала побежали не туда и теперь не попадем в кадр. «Ну, оно и к лучшему, – подумал я. – А то вдруг мамане придет в голову новости посмотреть, а тут вот он я. В полной красе. Хотя узнать меня в чужой форме, да еще и в балаклаве – задача не из простых. Но мамы, – я вдруг улыбнулся неизвестно чему, – они ведь такие!»
