Я читаю, едва разбирая расплывающиеся буквы, прячась за экраном, как за щитом, и знаю, что меня все равно видно. Я перескакиваю с одной странички на другую и украдкой вытираю слезы просто рукавом. Утром я так замечательно накрасила глаза, потому что подумала: вдруг ОН именно сегодня придет в себя? Теперь мой рукав уже весь черный. Моя прекрасная водостойкая тушь, может быть, и не смывается, но зато замечательно размазывается! В отражении экрана я смутно вижу свою странно полосатую, словно бы в камуфляжной краске, физиономию, но читаю, читаю… читаю, несмотря ни на что. Я хочу знать, что у НАС еще есть надежда! «В 2003 году американец Терри Уоллис пришел в себя после девятнадцати лет пребывания в коме, в которую он впал после травмы в автомобильной аварии. В 2005-м американский же пожарный Дон Херберт вышел из десятилетней комы, наступившей после его пребывания в завале без воздуха двенадцать минут». Я жадно впитываю эти строки, совсем как кислород, которого так не хватало пожарному Херберту. Я готова ждать десять лет – да что там, я готова… готова на все. Я знаю, что я его не отдам!
Слезы льются уже потоком, я не успеваю их смаргивать, и все куда-то исчезает: и статья, вместе с ее утешительным «китаянка Чжао Гуйхуа, пробывшая в коме тридцать лет, очнулась в ноябре 2008 года. Ее муж самоотверженно находился рядом с ее постелью и, помимо ухода за ней, поддерживал постоянный словесный контакт: рассказывал ей о последних событиях и говорил ласковые слова любви и поддержки», и пейзаж за окном, и мне уже все равно – увидит ли меня кто-то всю в слезах и соплях или нет.
– Ну, перестань, перестань… на вот тебе салфетку, утрись…
Оказывается, в комнате уже давно никого нет, кроме меня и Олега, который, видимо, только что вошел.
– У тебя что, работы нет? – Я огрызаюсь, агрессивно ссутулив плечи и не поворачивая головы.
– Всегда работа есть… вот, сейчас тебя утешать приходится. Что случилось? Ему что… хуже?
Я длинно всхлипываю, трясу головой и зарываюсь лицом в салфетку. Она такая же мокрая, как и я, но ее влажность – это чистота с приторным химическим запахом. Я прикладываю эту синтетическую тряпочку с бензиново-нарциссовым благоуханием к своему распухшему носу, к глазам – все равно от макияжа давно ничего не осталось, а затем трубно сморкаюсь. Олег – кто бы еще обо мне так заботился? – тут же вынимает из коробки новую.
– Отключают? – сочувственно спрашивает он, должно быть, понимая, что ТАК плакать я могу лишь об одном.
– Не-е-ет, – всхлипываю я. – Пока нет. Выпросила еще неде-е-елю.
– Дай-ка я сам тебя вытру. Ты только все сильнее размазываешь…
Я затихаю и сижу, запрокинув лицо, пока мой друг бережно и осторожно стирает с него остатки искусственной красоты – такой же бесполезной, как и слащавый аромат парфюмерной отдушки салфеток. ОН никогда меня не увидит. И я не смогу сидеть рядом с ним тридцать лет, потому что мне просто-напросто никто этого не позволит.
– Ну, дали неделю – и то хорошо. Неделю, потом еще неделю выпросим… что главный, зверь, что ли? Как миленький разрешит. А может, электрошок попробовать? – бормочет Олег.
Он дотрагивается до меня бережно-бережно – так же я сама касаюсь лица другого человека, когда прихожу с утра его умыть и причесать… и неважно, что это положено делать совсем не мне… Мне ХОЧЕТСЯ быть рядом с ним, притрагиваться к его коже, слышать, как потрескивают от статического электричества его волосы, трущиеся о гребенку. Он не просто лежит и существует – нет, он ЖИВЕТ! Я знаю, когда он спит, а когда бодрствует, и я уверена, что он меня слышит! Один раз мне показалось, что он сжал мои пальцы, и у меня перед лицом все поплыло… и теперь я знаю, как кружится голова от счастья. Возможно, он – недвижный и безмолвный – дает мне даже больше, чем я ему!
– Хватит с него электрошока! – сердито говорю я и выдергиваю очередную салфетку из пальцев друга.
Он послушно отдает мне ее.
– Ну что, доктор Швабра, по коням? – преувеличенно-оптимистически спрашивает Олег. – Я тут наткнулся недавно на одну методику, применяемую для больных в коме… Может, попробуем?
То, что он назвал меня Шваброй, – хороший знак. Значит, жалеть больше не будет. Я терпеть не могу, когда меня жалеют, – от этого я только больше расстраиваюсь. А сейчас не время плакать. Мои слезы ушли, а решимость, наоборот, вернулась. И мы еще посмотрим, кто кого! Однако удержать свое любопытство в узде я не могла, потому что мне всегда нужно знать ответы на все вопросы.
– Почему ты мне помогаешь? – откровенно спросила я.
– Вот только не надо этих пошлых намеков! – Он картинно приподнял одну бровь. – Это вовсе не из-за ваших прекрасных глаз, мадемуазель, кстати, ужасно красных от этой твоей дешевой косметики, а исключительно из врачебного интереса. Больных много, а такой у нас всего один.
– Ты сейчас ужасно похож на Голохвастова, – усмехнулась я. – Только фатовских усиков не хватает!
– И ты думала, шо то шкварчало мое серце, а то шкварчала моя сигаретка! – усмехнулся он.
– Папироска, – поправила я. – Шкварчать всегда папироски.
