Ковыляя на дрожащих ногах, я заглянул в кабину. В ее искореженном нутре было двое умерших, которых я не смог сдвинуть с места. Дверь я тоже не смог открыть. Сколько человек было в кузове? Может быть, кроме того, на которого я наткнулся, здесь еще был кто-то живой?
Я все-таки не удержался и подставил ладонь под капли, но они слишком медленно стекали. Я слизнул то, чего практически не было видно, и двинулся в туман: теперь я был не один, и мне нужно было достать что-то для раненого. Воды. Еды. Подручные средства для транспортировки. «Когда у тебя появляется определенная цель – не спасти все человечество в целом, а спасти хотя бы одного, конкретного человека, – становится легче… Легче? Это как сказать…» Я медленно, кругами бродил вокруг неясно видимой сквозь туман туши мертвого грузовика и смотрел под ноги.
Внезапно где-то рядом, в тумане, начал звонить мобильный. Я содрогнулся и почувствовал то, о чем раньше читал только в книгах: как волосы у меня на голове начали подниматься. Ноги отказываются идти дальше – и я становлюсь соляным столбом, хотя, наверное, нужно упасть на землю. Затаиться. Спрятаться. А телефон все звонит и звонит. Когда он замолкает, начинает звонить другой, в нескольких метрах от того, первого. Затем третий. И вдруг я понял самое страшное: телефоны звонят у МЕРТВЫХ.
Это была наша последняя ночь. Наверное, это нужно было как-то принять. Смириться. Понять, что ЗАВТРА в этой палате уже не будет никого. Или будет лежать другой человек, к которому я буду заходить, как и к любому другому раненому. Нет. Не нужно себя успокаивать. Потому что это будет не завтра. Это будет уже СЕГОДНЯ! И у нас остается все меньше и меньше времени, чтобы ПРОСТИТЬСЯ. Я подумала, что недаром слово «проститься» начинается с «прости».
– Прости меня… Если можешь, прости меня…
Слова были пустыми, как полова. Они его не трогали. Их для него просто не было. Между нами – мной и ИМ – было такое огромное расстояние, что эти пустые слова просто не могли его преодолеть. Он уходил. Он уходил, а я оставалась. Он уходил все дальше и дальше – и уже не мог расслышать моего голоса. А слова падали в огромную пропасть, что все ширилась и ширилась между нами, и пропадали там. Безвозвратно. Навсегда. Я так и не построила мост, чтобы в последний день пройти по нему, балансируя над бездной, так и не заполненной ничем – пустые слова не способны ничего заполнить.
Он дышал тихо и ровно. За окном была ночь – черная, безлунная и беззвездная, вязкая, как смола. Ничего не светило с небес, ничего не обещало и ничего не обнадеживало. Я даже не могла посмотреть через стекло и подумать: «Я буду вон той звездой, а ты – вот этой. И мы будем светить рядом – очень скоро, поверь мне… Потому что жизнь человеческая – это краткий миг».
Да, жизнь человеческая куда меньше, чем время, за которое свет от звезды, стремительный, мчащийся с невообразимой скоростью свет, достигает нашей планеты. Мы умираем раньше, вспыхнув, как искры в горячем дыхании костра, как пылинки, попавшие в пламя свечи. Но в это краткое время своего пребывания в белковом теле мы можем успеть очень многое: любить и быть любимыми, написать книгу, вырастить дерево, цветок или золотую рыбку, родить себе подобных или… или убить их. Убить даже не из оружия, а тем, что чего-то не сделали… не успели. Или просто не захотели. Поленились. Не пришли вовремя. Не зашли в палату. Не наклонились, не сказали, не коснулись руки – в тот миг, когда это надо было больше всего!
– Я все равно буду с тобой. Всегда.
Ты спал – и бог знает, в каких мирах ты пребывал. Я села на свою кровать, посмотрела сухими глазами на те вещи, которые завтра – нет, черт возьми, уже сегодня! уже через несколько часов! – будут не нужны ни тебе, ни мне: НАШИ чашка и ложка, крем для лица и для рук, влажные салфетки, расческа, бритва, мыло, дезодорант, плед… ПОТОМ придет Олег и милосердно сложит все это в пакет… Только я не стану его забирать. Я не могу представить, что буду укрываться тем же пледом, пить из той же чашки…
Я свернулась калачиком на койке в двух шагах от тебя, накрылась с головой и заскулила в многослойной, слепой темноте: темноте ночи, сознания, отупения, темноте зажмуренных накрепко глаз. Не видеть, не слышать, не знать… Но время шло: бежало, тикало, торопилось, ИСТЕКАЛО. Твое и мое время. Наше ОБЩЕЕ время. Которое скоро станет только моим и только твоим. Наступит другая точка отсчета, и мы разойдемся от нее в разные стороны. «Я не буду плакать, – говорю я себе. – Не буду! По крайней мере – сейчас. Я не буду оплакивать тебя сейчас и здесь, потому что ты жив. У меня еще будет на это время. Очень много времени. Вся оставшаяся жизнь».
Но пока ты ЗДЕСЬ, пока ты еще рядом, пока ты и я еще идем ВМЕСТЕ по нашему последнему отрезку пути, никто не посмеет указывать нам, что можно и что нельзя! Сейчас, в этой комнате, этой последней ночью я – не врач. К черту все медицинские процедуры, врачебную этику и сами приличия тоже к черту! Я буду сегодня делать то, что захочу. Если я не сделаю этого, я буду думать и жалеть об этом – всегда.
