– Аня… – пробовал он мое имя слишком долго молчавшими губами. – Мурзик… Ты самая красивая. Ты это знаешь?
– Молчи, ради бога… я прошу тебя – не разговаривай много!
От счастья я и плакала, и смеялась одновременно.
– Нет уж… сто лет не разговаривал! Это дождь идет или лето кончилось?
– Сегодня двадцатое октября, – сказала я тихо. – Лето давно кончилось. И дождь.
– О!..
Он выглядел потрясенным. Несколько месяцев напрочь испарились из его жизни.
– И все равно – сегодня самый лучший день на свете! – поспешила сказать я.
– Наверное.
Мне хотелось многих вещей разом: остаться здесь, с ним, и сидеть, прижавшись, не выпуская его пальцев из своих; побежать в дежурку и позвать оттуда заведующего; перебудить, несмотря на ранее утро, все отделение; позвонить домой… Максу… Олегу…
– Я… нужно позвать доктора.
– Ты сама доктор. Самый лучший доктор. Я знаю!
– Ты… ты не понимаешь. Они… – Я запнулась. Как сказать ему, что сегодня, именно сегодня, его собирались отключить? Или… он сам это знал? Как знал то, что меня зовут Аня и какие у меня раньше были волосы… И как называется то, что произошло этой ночью? Чудо? Усилие воли? Или организм наконец справился сам?
– Посиди со мной. Я не хочу тебя никуда отпускать.
– Ты не понимаешь… Может быть, тебе срочно нужны какие-нибудь процедуры! – выпалила я.
– Только не бегай по отделению в таком виде, – жалобно попросил он. – В конце концов, я ревную!
Я оглядела себя и покраснела: халат был накинут прямо на голое тело. Его глаза стали лукавыми.
– Как порядочный мужчина, теперь я просто обязан на тебе жениться! И еще: меня зовут Егор Греков. – Он внезапно помрачнел и добавил: – Я россиянин. Не украинец. Я так понимаю, это военный госпиталь? Так что, наверное, зови сюда вашего главного.
Я рассказал ей все – от начала и до конца. Начиная с мамы и Юльки. С самой первой глупости. И не важно, что никакой Юльки для меня давно не существовало, – ОНА должна была знать все. О том, что я стрелял… и не имело никакого значения то, что я, похоже, никого не убил. Я БЫЛ там. Я ХОТЕЛ убивать.
– Егор, не надо. Ты просто попался на крючок пропаганды!
– Нет, ты слушай. У меня не было мозгов, понимаешь? СВОИХ мозгов. А еще я похитил человека, – сказал я тихо, ожидая бури негодования, но она только кивнула:
– Я знаю. Он был здесь. Андрей Жук.
– Как?!
– Мы нашли его. По тому телефону, который был у тебя в кармане. Он спас тебе жизнь… мобильник Жука. Осколок застрял в нем. Иначе тебя бы уже не было.
– Они… они сказали, что он фашист. А его брат был в нацгвардии. Для меня тогда это звучало так, как будто они живьем ели младенцев…
– Не нужно оправдываться. Это все уже в прошлом.
– Нет. Никогда себе этого не прощу. Без прошлого нет никакого будущего. И я… не имею права… ни на что. И на тебя в том числе.
Сейчас я не врал. Мои слова не были позой. Я не хотел разжалобить ее, или выпросить прощение, или привязать ее к себе еще больше. Я любил ее всем сердцем, но… любовь не может быть оправданием. Ничему.
– Ты никого не убил, – сказала она твердо. – И… Жук не выдвигает никаких обвинений. Он еще сказал: «Обращайтесь, если понадобится что. По сути дела, этот парень спас мне жизнь». Это его собственные слова, я ничего не преувеличила!
Я отвернулся, глотая слезы. Тот, пытки которого я сам, своими руками записывал на камеру, поступил со мной более чем великодушно…
– Нужно отпустить прошлое, – тихо сказала Аня. – Егор, я прошу тебя… ОТПУСТИ его.
Отпустить прошлое? Может быть, она, моя любимая, и права. Возможно, я смогу это сделать. Ради нашего с ней будущего. Но сейчас… как забыть разбитые обстрелом многоэтажки, погибшего нелепой смертью Василия, несчастную в Донецке, примотанную скотчем к столбу? Девочку с косичками, в которые были вплетены желто-голубые ленты? Мертвую женщину-фельдшера, которая ехала спасать чью-то жизнь? Перемирие, в которое МЫ стреляли? Нет, теперь уже не мы. Я никогда больше не буду с НИМИ. И никогда не вернусь… ТУДА.
– Билет в один конец…
– Что?
– Ничего… это я так, – пробормотал я. – Аня, когда меня привезли, у меня ничего… не было?
– Ты об этом? – Она достала из шкафа потрепанный розовый рюкзачок с веселой рыбкой Немо, куклу с обкромсанными волосами и отпиленной культей и толстую общую тетрадь.
Значит, мне ничего не приснилось. Это все было – и бесконечный путь по полям, и рюкзак, спасший жизнь мне и тому, которого я нес… «Нэ кыдай мэнэ, братыку…» Нет. Теперь уж не брошу. Никогда. Я смотрю на ту, которая так упорно тянула меня сюда, на сторону жизни, на ту, которую люблю больше всего на свете, – и понимаю, что это тоже навсегда. И что дальше мы будем только вместе. Чего бы мне это не стоило.
Неделю назад приехала та самая потрясающая художница Варя и привезла с собой маму Егора. Испуганную. Удивленную. Безумно счастливую. Я так долго ждала этого дня – дня, когда они наконец встретятся, – и одновременно боялась. Вдруг она все-таки уговорит его ехать домой? Однако – хорошо или плохо это для Егора – так не случилось. Он считает, что его дом теперь здесь, у нас.
