– Под одеялом у меня «Правый сектор»! Хто той «Правый сектор» видел, де те ребята? А ты, лугандонский недоносок, токо и делаешь, шо по чужим дворам шатаешься, а в ополчение чего не идешь? Больно-о-ой? – ядовито поинтересовалась тетя Люба, размахивая перед самым носом Полканыча Женькиным сачком для ловли бабочек. – Как уголь в копанке по ночам тырить, так оч-чень даже здоровый! Ты ж, кажись, самого призывного возраста, Полканыч! То бегал как скаженный, агитировал за свою Луганду… «Расея, Расея! Путин, приди! Путин, введи!» Ввели тебе? По самые помидоры! Работы нет, пенсии нет, воды нет, и ты ерзаешь – то с пилой, то с автогеном! Шо ж ты, гад, звал всех сюда, аж надрывался, а теперь прячешься? Дезертир! Я вот сама стукну! Сёдня прям и позвоню! Прямо щас! Они как раз списки составляют – и кто голосовал, все теперь должны служить! А ты как раз голосовал – весь лентами перевязанный, чисто колорадский жук, шлялся! На хер себе токо не прицепил – а может, и прицепил, не знаю – меня такая мелочь не интересует! Орал: «Услы-ы-ышьте Да-а-анецк»? Доорался? Услышали? По погребам все сидим, как мыши, шахта не работает, завод стал, пенсию свекрухе уже второй месяц не несут, в магазине шаром покати, хоть сдохни! Расея твоя нас кормить будет? Щас, разбежалась – шоб пинка тебе под твой тощий зад дать! Мы им нужны, как болячка во рту, они в крымнаш посуху попасть не могут, им железка наша нужна, чтоб ехать и тебе с окна платочком махать: мол, желаем тебе, Полканыч, счастья в личной жизни! А ты, если на то пошло, сейчас должен в армию идти, раз орал, а не ошиваться, где попало, и самогонку хлестать! Сёдни ж позвоню – пусть приезжают и заберут тебя, агитатор хренов!
Полканыч стал зеленее незрелых ореховых завязей, из которых тетя Люба варила вкуснейшее варенье. Проиграв ближний бой, он молча повернулся к противнику спиной и загрохотал по переулку.
Тетя Люба аккуратно прислонила сачок к забору и сплюнула:
– Вот же зараза такая! Так и смотри за ним. Он в прошлом году у меня со двора лестницу алюминиевую спер и пропил! Он во двор прошмыгнет – то молоток попросить, то десятку занять – а сам так по сторонам и зыркает. Аккурат после его визита лестница и пропала! И вечно кости вонючие в карманах таскает – чужих собак прикармливает, чтоб не гавкали. Вот и наша молчала.
– А действительно, чего это утки не орут? – поинтересовалась я. Обычно соседские утки при малейшем шуме начинали громко возмущаться, а тут и не слышно их.
– Я ж говорю – спать их положила! – Тетя Люба выразительно мне подмигнула. – Всех разом. А то уже и линять собрались – щипать их тогда не перещипать! Утенка возьмешь? Для Женьки стушишь.
– Денег нет, теть Люб. – Я вздохнула.
– Да так бери! – Соседка махнула рукой. – А я у тебя орехов возьму на варенье. Лады?
В соседском дворе возвышался точно такой же орех, да и варенье она явно варить не собиралась – все мы экономили и сахар, и лекарства, и скудные денежные средства: в наш банкомат у магазина денег больше месяца как не завозили, и надеяться на то, что ситуация изменится к лучшему, уже не приходилось. Чтобы снять с карточки остаток зарплаты, нужно было ехать туда, где люди с автоматами еще не появились, а деньги не пропали…
Я сидела, записывая разговор с тетей Любой и Полканычем, стараясь уловить все нюансы, оттенки речи, чтобы диалог вышел таким же живым, как и в жизни. Я даже похрюкивала от удовольствия, вспоминая, какое у Полканыча было лицо, когда он услыхал про ополчение.
