Это слово мне не понравилось. Однако еще больше мне не понравилось лицо на пластике: тяжелый наглый взгляд, выбритая голова, а посередине – этот их чуб, или «оселедець» – да, типичный бандерштат, тут Веник не соврал. Вот суки… И братец у него наверняка такой же – уверенный, что за деньги – они же бабло, капуста, зеленые, баксы – им все с рук сойдет. Ненависть к мажорам – сынкам, папаши которых готовы отмазать своих чад от всего, в том числе и от убийства, у меня, выросшего во дворе панельной многоэтажки на окраине Тамбова, вскипела в крови пьяными пузырьками. Не-е-ет, я пойду… и уговаривать больше не надо! Потому что ЭТИ еще и переворот в стране сделали в свою пользу, чтоб совсем сесть на голову народу. Тупому и одураченному народу. Так что никакое это не ограбление и похищение, а… «А что? – ехидно спросила где-то глубоко моя не до конца подавленная совесть. – Игра в Робин Гуда, благородного разбойника из Шервудского леса?» Я дал своей совести полновесного пенделя и загнал ее в самый темный угол – сиди и помалкивай, не твое собачье дело!
– Слишком чистая. – Я ткнул пальцем в удостоверение личности.
– Чего? – повернул голову от руля Санёк.
Я уже неплохо ориентировался в городе даже ночью – поэтому понял, что мы свернули с центральной магистрали и двигались куда-то в район парка Щербакова. Щербаковка, конечно, не Шервудский лес, но особняки в переулках вполне могли сойти за неприятельские замки.
– Говорю, штука эта слишком чистая!
– Так она ж пластиковая! – удивился Веник. – Чего ей станется?
– Ну, даже пластик трется… а это новье совсем. И потом – он же раненый. Хорошо было бы немного запачкать… для достоверности.
– Дело говорит!
Санёк тормознулся на обочине, забрал у меня из рук удостоверение, наскреб горсть дорожной пыли – с песком и мелкими камешками, высыпал это все на замасленную автомобильную ветошку и несколько раз, сильно прижимая ладонью, провез пластик по тряпке.
– Эй, полегче, мля, а то фотку не разобрать будет! – обеспокоенно посоветовал Веник.
Он подобрал валявшиеся в углу машины использованные бинты со следами присохшей крови, смачно харкнул на них и протер удостоверение еще и этим. Пластик на глазах утратил первоначальный блеск, но приобрел нечто гораздо более важное – достоверность. Бурые кровяные разводы поверх фото – эта фишка прокатила бы «на ура» даже в документальном, настоящем кино.
– Купится, – удовлетворенно кивнул Санёк. – Как с куста – купится! Донбасс порожняк не гонит!
Переступив порог родных пенатов, я оторопела: мама плакала. Горько, навзрыд, размазывая по щекам неснятую вовремя тушь и пудру. Сгоряча я подумала было, что причиной огорчения снова явилась моя персона – непутевая дочь, шляющаяся где попало и опять не отзвонившаяся вовремя домой. Наверное, в мамином воображении я сейчас не сижу у Макса или какой-нибудь подруги, а лежу на прозекторском столе холодная, покрытая трупными пятнами, а мое несчастное тело, еще недавно так исправно поглощавшее макароны, после небрежного вскрытия наспех прихвачено крупными стежками патологоанатома и накрыто нечистой морговской простыней.
Ожидая лавины упреков – а я действительно ни разу не позвонила домой во все три дня, что проваландалась у Макса, я хотела было юркнуть в свою комнатушку, чтобы оттянуть неприятности, но… уловив не слишком связные восклицания ма, вклинившиеся между двумя всхлипываниями, я поняла, что дело здесь отнюдь не во мне.
– Лена, она… она запретила мне… МНЕ! МНЕ!! Пользоваться русским языком! Не больше и не меньше! Общайся, говорит, на своей МОВЕ! Мне! Русской по рождению! И вычистила меня! Расфрендилась! В черный список занесла…
– Рита, да не принимай ты все так близко к сердцу!
Я тут же сунула в кухню свой любопытный нос и заняла свободный табурет:
– Здрассь, теть Лен! Мам, я у Макса…
– Анюточка, радость моя! И тебе не хворать! А мы тут с мамой, видишь ли, разговоры разговариваем! Прям на запрещенном к употреблению русском языке! – Мамина утешительница хрюкнула в стакан.
Беседы велись под бутылку «Мерло», которое пилось, судя по всему, на пустой желудок. Впрочем, соседка, приятельница и сочувствующая сторона, была дамой крепкого сложения – чего нельзя было сказать о моей ма, ни ростом, ни весом не переступившую среднюю планку.
– Экие вы, эскулапы, чувствительные! – басила дородная соседка, для пользы дела плеснув в стаканы еще пальца на два. – Подумаешь, подруга с ней расфрендилась! Меня вон родственники через день долбают, и то ничего. А какие слова говорят! Аж трубка плавится, сбеситься можно… И фашистка я, и бандеровка, и зомбированная, и детей на завтрак ем… и что бомбить нас надо, чтоб зараза дальше не перекинулась, а тут всего-то – русским языком запретили пользоваться. Глупость какая! Ну и слава богу, что расстались! Одной дурой в жизни меньше будет. Анюточка, выпьешь с нами?
– Нет, – всхлипнула мама. – Ребенку наливать не надо…
– Какой же она ребенок? – удивилась соседка Лена. – Замуж давно пора! Вполне зрелый индивид!
Я молча достала с полки стакан, и в него тут же были вытряхнуты остатки из бутылки.
