– Эй, где вы тут? Встречайте гостью! Я Устинову принесла! Новую!
– Маруська, мы здесь! – изо всех сил заорала я, потому что было как раз три часа дня, вот-вот должно было начаться ежедневное «трах-бах-тарарах».
Именно по этому поводу мы с моей гостьей – Маруськиной тезкой Марьей Васильевной, нашей школьной «русичкой», и спустились в погреб, потеснив Женьку, увлеченно резавшую что-то из бумаги, и приготовились коротать три часа артобстрела.
Собственно, в нашем незавидном подвале пожилая и не приспособленная лазить по крутым лестницам Марья Васильевна оказалась совершенно случайно: героически преодолев своими отекшими артритными ногами километр от своего дома до моего, чтобы обсудить «некоторые аспекты педагогического процесса, потому как первое сентября – оно только кажется далеким, а на самом деле уже не за горами», моя престарелая коллега оказалась перед дилеммой – или преодолеть не внушающую доверия стремянку, первая ступенька которой, едва моя сослуживица на нее ступила, угрожающе скрипнула, или же пересидеть обстрел в кухне либо в доме. Разумеется, я предложила составить ей компанию, но Мария Васильевна, надевшая по случаю визита выходное платье с кружевным воротничком, гордо отказалась:
– Если вы, моя дорогая, не спуститесь и с вами или с Женюшей что-то, не дай бог, случится, я себе по гроб жизни не прощу!
Гроба жизни я не желала никому, тем более милейшей своей сотруднице, и поэтому она, пыхтя и стеная, преодолела все семь скользких и местами подгнивших перекладин и буквально кулем свалилась с последней прямо на тренькнувшие под ее массой подушки старой софы.
– Походной погреб надо было строить! Походной, как у меня! – горестно восклицает она, потирая ушибленную ногу.
Я согласно киваю:
– В следующий раз непременно так и сделаю!
На что Марья Васильевна с ужасом отмахивается:
– Да никакого следующего раза! И этого лета нам с лихвой хватает! Не приведи Господь!
Не успеваем мы достойно разместиться, как на голову обрушивается еще один персонаж:
– Привет всем!
Запыхавшаяся Маруська оглушительно бухает лядой и также хлопается на наш импровизированный диван.
– Дитям мороженое, бабам – роман!
Из кармана извлекается карамелька, неизвестно как дожившая у сладкоежки Маруськи до этого часа, и вручается Женьке, которая тут же алчно сдирает с нее обертку и сует за щеку. Почти сразу мой ребенок смущается и двумя пальцами извлекает угощение:
– Мам, хочешь? Тетя Маша, хотите?
– Кушай, деточка. – Наша филологиня совершенно растрогалась. – Какой ребенок воспитанный!
– Ничё, школа все поправит. – Маруська подмигивает Женьке и с победным видом шлепает на импровизированный стол – лист фанеры, приколоченный к старой бочке, – новый яркий томик формата покет-бук. – Не спрашивайте, как мне это досталось, но это был подвиг почище, чем мюнхаузеновский, когда он сам себя вытащил за волосы из болота!
– Я эту гадость не читаю принципиально. – Мария Васильевна пальчиком брезгливо тычет в книгу, не касаясь, впрочем, самой обложки.
– Почему? – искренне удивляется Маруська.
– Ну, во-первых, романы Устиновой устроены все одинаково: герои – невзрачная, бедная (читай – нищая), но умная женщина не первой молодости…
– Прям как мы с вами! – фыркает Маруська, а Марьвасильна невозмутимо продолжает:
– …и богатый, но некрасивый мужчина крайне неприятного поведения, который потом оказывается милым, воспитанным и вообще привлекательным героем. Впрочем, она также хорошеет к концу книги. Бывают вариации, но не выходящие за рамки концепции. Короче, любовь-морковь со множеством бытовых деталей и все такое при-и-иторное! Словом, конфетка, а не роман. Восточная сладость, рахат-лукум, посыпанный сахарной пудрой. Да, и все время что-то не то капает, не то падает с тихим приятным звуком.
