– Микки, ты понимаешь! Ты не можешь не понимать – я должен быть готов, я не могу рисковать. Мне нужна любая помощь. Кто знает, что там впереди? Кто знает? Я помню, как меня потряс один случай с Патриком Девлином, ты ведь помнишь братьев Девлин, которые сидели над всем пивом Бронкса? А мы тогда только начинали и я захотел преподать ему урок. Крепкий орешек попался, мы его подвесили за пальцы, ты помнишь Лулу? Он не знал, что у нас на уме и думал, что мы собираемся убить его. Он кричал, чтобы мы послали за священником. Вот что меня потрясло. Он звал не мать, не жену, а священника перед смертью. Я думал тогда над этим. В такие моменты тебе нужна сила, я прав? Мы тогда не убили его, просто печенки отбили, глаза заклеили лентой, да и оставили висеть в том подвале, пусть они его поищут. Правда, когда они его нашли, он уже потерял зрение. Но я никогда не забуду, что он хотел священника. Такое не забывается. Мне нравится этот француз, мне нравится его церковь, я дам денег на новую крышу, пусть вода не протекает во время службы и торжественных моментов. Мне это доставит удовольствие, вы понимаете, о чем я говорю? У меня в душе всегда хорошо, лишь только я вхожу под своды собора. Я не понимаю латинский, но я и еврейский тоже не понимаю, почему я не могу принадлежать обоим религиям сразу? Есть такой закон против двух религий? Христос и там, и там – так какая разница, по большому счету? Они хотят признаний, не могу сказать, что причастия и раскаяния мне очень по сердцу, но, будет время – будут и причастия, будут и раскаяния. Они не должны ничего говорить моей матери, Ирвинг, твоей – тоже, наши мамы не должны ничего об этом знать, они не поймут. Я никогда не любил этих, в пейсах, в синагоге, они раскачиваются туда-сюда, что-то бормочут себе под нос, каждый, что хочет, трясут головой, плечами пожимают, нет, мне всегда нравилось торжественность, я всегда любил, когда все вместе что-то поют, мне нравится порядок и организованность. Все в определенные моменты встают вместе на колени, Богу должно это нравится. Тебе что-то не нравится в этом, Лулу, слишком тягомотно для тебя? Вы только взгляните, ему не нравится, Отто, погляди на него – он сейчас заплачет. Скажи ему, я все еще Голландец, ничего не изменилось, ничего, ну прекращай, слизняк еврейский!
Он рассмеялся и сильно хлопнул Лулу по спине.
– Вы же все знаете, что мне предстоит выдержать в суде! Вы же знаете, что нервы будут напряжены, когда нас поставят на обозрение. Вот и все. И это не последняя церемония, ради бога!
Все промолчали, угрюмо и без одобрений, один лишь Дикси Дэвис, продолжал кивать головой и хмыкать поощрительно. Остальная банда была ошарашена. Вообще весь тот день был слегка шарахнутый, если можно так сказать. Мистер Шульц продолжал еще о чем-то говорить, но я выбрал момент поудобней и тихо проскользнул к себе обратно в комнату. Мистер Шульц был слишком увлекающимся во всем – все, кто с ним работал, должны были знать это, он не мог вовремя остановиться, он доводил все дела до экстремальности, больше чем до конца, поэтому то, что начиналось как обыкновенный бизнес, могло закончиться совершенно неожиданно; переполнявшие его чувства были разными, но все они были излишне сильными, и гнев, и раскаяние. Конечно, ожидать от него ухода в монастырь от внезапного проснувшегося чувства религиозности было бы наивно, ему требовалось еще немного защиты, защиты со стороны церкви, как страховой компании, собственно так он и сказал, это и имел в виду, и если бы вы были верующим и верили только в одного Бога, то он каким-то образом сумел переломить это чувство единости и встал выше этого, он всегда хотел получить всего по максимуму, и доведись нам побыть в Онондаге подольше, кто знает, может он бы стал еще и прихожанином протестантской церкви тоже, ведь Бог знает, что мистер Шульц позволяет себе это. У мистера Шульца тяга к присвоению была сильнее природной хитрости, эта тяга составляла его внутреннюю суть, она жила в нем всегда: он присваивал чужие убеждения, пивные компании, профсоюзы, игру в бинго, ночные клубы, меня, мисс Дрю. И вот теперь он присваивал себе католицизм. Вот так.