Мы выехали из Линкольна с утра пораньше и поехали на восток по I-80. Элис открыла мой ноут и читала то, что я успел написать в летнем домике Баки. На окраине городка Каунсил-Блаффс мимо нас проехала машина, с заднего сиденья которой на нас смотрели клоун и балерина. Клоун помахал мне рукой. Я помахал в ответ.
— Элис! — сказал я. — Знаешь, какой сегодня день?
— Четверг? — предположила она, не отрываясь от экрана. Я вспомнил Дерека Акермана и его приятеля Дэнни Фасио с Эвергрин-стрит: они так же зависали в своих телефонах.
— Не простой четверг. Сегодня — Хэллоуин.
— Ага. — От экрана так и не отлипла.
— Кем ты любила наряжаться? Самый любимый костюм.
— Хм-м… Помню, однажды я была принцессой Леей. — Элис по-прежнему пялилась в ноутбук. — Сестра меня водила по соседям.
— В Кингстоне?
— Ну да.
— И как, хороший был улов?
Она наконец подняла глаза.
— Дай почитать, Билли, я почти закончила.
Я не стал ей мешать. Вокруг было сердце Айовы, местность довольно однообразная: сплошь равнины. Наконец Элис закрыла ноутбук. Я спросил, все ли она прочитала.
— Дошла до того момента, где появляюсь я. Как меня рвало в коридоре и я чуть не захлебнулась собственной блевотой. Мне трудно это читать, поэтому я прервалась. Кстати, ты забыл изменить мое имя.
— Исправлюсь.
— Все остальное я знаю. — Она улыбается. — Помнишь, как мы смотрели «Черный список» на «Нетфликсе»? И как поливали цветы?
— Дафну и Уолтера.
— Думаешь, они выжили?
— Конечно. Что им будет?
— Неправда. Ты не знаешь, выжили они или нет.
Я кивнул.
— И я не знаю. Но нам никто не запрещает верить, что они живы, верно?
— Да, — сказал я. — Верно.
— В этом преимущество неведения. — Элис уставилась в окно на простирающиеся во все стороны кукурузные поля, побуревшие и готовые к зиме. — Люди могут верить во что захотят. Я вот решила верить, что мы доберемся до Монток-Пойнт, осуществим задуманное и сбежим, и никто нас не поймает, и мы будем жить счастливо до конца своих дней.
— Хороший план. Тоже буду в это верить.
— Тебя, например, до сих пор не поймали. Ты вон сколько народу убил — и каждый раз выходил сухим из воды.
— Прости, что тебе пришлось это прочитать. Но ты сама просила, чтобы я написал.
Она пожала плечами.
— Они плохие люди. Всех твоих жертв это объединяет. Ты не убивал священников, врачей или… случайно попавших под руку охранников.
Тут я засмеялся, и Элис тоже чуть улыбнулась, но я видел, что она о чем-то размышляет. Я не стал ей мешать. Мы просто ехали вперед, оставляя позади милю за милей.
— Я вернусь в горы, — наконец сказала она. — Может, даже поживу у Баки. Что ты об этом думаешь?
— Он будет рад.
— Недолго, только в самом начале. Потом найду работу, сниму квартиру и начну откладывать деньги на учебу. Потому что высшее образование можно получить в любом возрасте. Иногда люди в сорок и даже в шестьдесят идут учиться, да?
— По телевизору показывали передачу про одного старикана, который поступил в семьдесят пять и получил диплом в восемьдесят. Нутром чую, что ты не в экономический колледж метишь.
— Нет. В нормальный университет. Может, даже в Колорадский. Боулдер мне понравился, я могла бы там жить.
— Уже есть идеи, что будешь изучать?
Она помедлила, словно ей что-то пришло в голову, но потом передумала.
— Историю, возможно. Или социологию. Может, даже на театральный поступлю. — Она тут же добавила, словно отвечая на мое возражение: — Не на актрису, конечно. Меня интересует остальное: декорации, свет и прочее. Меня вообще многое интересует.
Я сказал, что это здорово.
— Ну, а ты? Где планируешь жить счастливо до конца своих дней?
— Ну, раз уж мы решили помечтать, я хотел бы писать книги. — Я постучал по ноутбуку, который она по-прежнему держала в руках. — Я ведь даже не знал, что умею писать, пока не начал. Теперь знаю.
— Может, попробуешь эту историю издать? Немного подправишь, чтобы стало похоже на вымысел…
Я помотал головой:
— Никто, кроме тебя, ее не прочитает. И это хорошо. Она сделала свое дело: открыла мне дверь. Так что имя для тебя можно не придумывать.
Элис помолчала.
— Мы же в Айове? — спросила она через пару минут.
— Да.
— Скукотища.
Я засмеялся.
— Думаю, айовцы с тобой поспорят.
— Конечно. Особенно дети.
Это точно, подумал я.
— Ответь мне на один вопрос.
— Отвечу, если смогу.
— Как вообще мужчина за шестьдесят может хотеть такую девчонку, как Розали? Я не понимаю. Это… не знаю, какой-то абсурд.
— Может, он чувствует себя уязвимым? Или хочет посредством контакта с тобой вернуться в собственную юность, вспомнить, каково это — быть молодым и полным сил?
Элис быстро обдумала мои слова и отрезала:
— По-моему, чушь собачья.
Тут я был с ней солидарен.
— Нет, ты подумай. О чем Клэрку говорить с подростком? О политике? О событиях в мире? О своих телеканалах? А ей о чем с ним говорить? О чирлидинге и друзьях на «Фейсбуке»?
— Вряд ли ему нужны отношения. Мы сговорились на восьми тысячах долларов за час.
— То есть секс ради секса. Слепое желание обладать. Но это же так бессмысленно! Так глупо и пусто. Ради чего, для чего? Та девочка в Тихуане…
Она замолчала и какое-то время просто глядела в окно на айовские пейзажи. Потом что-то пробормотала, но совсем тихо, я не расслышал.
— Что?
— Чудовище. — Она по-прежнему смотрела на мертвые кукурузные просторы. — Я сказала: он чудовище.
Хэллоуин мы провели в Саут-Бенде, Индиана, а первое ноября — в Лок-Хейвене, Пенсильвания. Когда мы селились в отель, на телефон пришло сообщение от Джорджо.
Дж. Руссо: Петерсен, помощник РК, попросил выслать ему фотографию двоюродного брата Даррена Бирна. Отправь ее на judyb14455@aol.com. Она готова переслать бесплатно. Сказала, что с удовольствием подложит РК свинью.
Конечно, мне не понравилось, что Петерсену нужно мое фото, но меня это не удивило. Он все-таки его телохранитель, а не просто помощник.
Элис велела не волноваться: она подстрижет и уложит черный парик, который я надевал на штурм «Вышины» («Все-таки иногда полезно иметь сестру-парикмахера», — сказала она). Мы зашли в «Уолмарт». Элис купила очки-авиаторы и крем, который должен был придать моему лицу «ирландскую бледность». Еще маленькую золотую клипсу на левое ухо, не слишком броскую. В мотеле она надела на меня парик, зачесала волосы назад и прижала их очками-авиаторами.
— Типа ты себя считаешь звездой, — пояснила она. — И ту рубашку с высоким воротником надень. Помни, Клэрк и Петерсен думают, что Билли Саммерс убит.
Она сфотографировала меня на нейтральном фоне (кирпичная стенка отеля «Бест вестерн», где мы остановились), и мы вместе стали рассматривать портрет. Придирчиво.
— Пойдет? — спросила Элис. — Лично мне кажется, что ты не похож на себя, особенно с этой усмешечкой на губах. И все-таки жаль, что с нами нет Баки.
— Пойдет. Ты правильно заметила: они думают, что меня уже закопали где-нибудь в Пайютских предгорьях.
— Да мы прямо целый заговор замутили! — восторженно заявила Элис, когда мы вернулись внутрь. — Баки, твой литагент и теперь еще эта хозяйка лас-вегасских борделей.
— Про Ника забыла, — добавил я.
Она замерла посреди коридора и нахмурилась.
— Знаешь, если кто-нибудь из них шепнет Клэрку про наши планы, он их озолотит за такую информацию. И они это понимают. Допустим, Маджарян и Свиньелли не позвонят, Баки точно нет, а как насчет этой тетки? Блэтнер?
— Она тоже не станет звонить. В сущности, он им всем осточертел.
— Надеюсь.
— А я не надеюсь — знаю, — сказал я и мысленно понадеялся, что это действительно так. В любом случае я уже все решил, пути назад нет. И Элис, похоже, твердо решила идти со мной.
Вечером второго ноября мы приехали в Нью-Джерси, а на следующий вечер заселились в риверхедский «Хайатт» — в пятидесяти милях от Монток-Пойнт. Джорджо, сидя в своей южноамериканской тюрьме для худеющих, в самом деле умудрился забронировать для нас номерок. Он знал, что документов на Стивена Бирна у меня нет, поэтому бронь была на Далтона Смита. Гостиница оказалась куда пафоснее наших прежних пристанищ, Элис даже пришлось показать на стойке липовое удостоверение личности на имя Элизабет Андерсон. Джорджо, хоть и порядком похудел, соображать не разучился: внес предоплату и за двойной номер для Стивена Бирна и Розали Форестер. Клэрк проверять не стал бы, такие мелочи его не волновали, а вот Петерсен мог. Даже если по телефону Петерсену сказали, что Бирн и Форестер пока не заселились, это вряд ли его насторожило. Все-таки сутенеры не из тех, кто ложится спать вовремя.
Напоследок я спросил администратора, нет ли для меня какой-нибудь посылки. Оказалось, есть: из лас-вегасской конторы «Новинки для веселья и развлечений» пришла коробочка. Конечно, контора была несуществующая, это Джорджо кое-что заказал по моей просьбе. Коробку я открыл у себя в комнате, при Элис. Внутри оказался небольшой аэрозольный баллончик размером с шариковый дезодорант. На сей раз я решил обойтись без средств для чистки плит.
— Что это?
— Карфентанил. В две тысячи втором году русские закачали газ на основе карфентанила в здание театра, где сорок чеченских боевиков три дня удерживали в заложниках около семисот человек. Идея заключалась в том, чтобы все отключились. Так и произошло: газ подействовал, но оказался слишком сильным. Около сотни заложников уснули и больше не проснулись. Вряд ли Путин убивался по этому поводу. Карфентанил в этом баллончике по идее разбавлен вдвое. Нам нужен Клэрк, Петерсена я убивать не хочу.
— А если он не уснет?
— Я сделаю то, что потребуется.
— Мы сделаем, — поправила меня Элис.
Четвертое ноября тянулось очень долго. Ожидание всегда мучительно. Элис прихватила с собой купальник и отправилась в бассейн, потом мы долго гуляли, а на обед взяли хот-доги из фургончика неподалеку. Элис сказала, что хочет вздремнуть. Я тоже попытался, но не смог. Позже, укладывая мой парик, чтобы он выглядел как на фото, Элис призналась, что тоже не спала.
— И ночью уснуть не удалось. Ничего, посплю, когда все закончится. Высплюсь так высплюсь!
— Слушай, к черту все, — сказал я. — Оставайся в номере. Я сам все сделаю.
Элис вымученно улыбнулась.
— И что ты скажешь Петерсену, когда появишься без обещанной девочки за восемь тысяч долларов?
— Придумаю что-нибудь.
— Ты даже в дом не попадешь! Ну, или тебе придется убить Петерсена. Ты не хочешь его убивать, и я тоже не хочу. Нет уж, я с тобой.
На том и порешили.
Мы выехали в шесть. Элис распечатала гугловский спутниковый снимок поместья и проложила маршрут на GPS-навигаторе. В конце сезона дороги были почти пусты. Я спросил, не хочет ли она остановиться и перекусить в какой-нибудь забегаловке на окраине Риверхеда, и она сдавленно хохотнула.
— Да меня вырвет прямо на новое платье, если я что-нибудь съем.
Она надела то самое, с открытыми плечами и мелкими белыми цветочками на фиолетовом фоне. Сверху накинула парку, но застегивать не стала, чтобы видно было вырез. Впрочем, выглядело это вполне целомудренно, потому что вместо бюстгальтера Элис надела специальный утягивающий бандаж. Сумочку она держала на коленях. Внутри лежал зиг. Я надел новый бомбер с глоком в одном кармане и баллончиком в другом.
— Монток-хайуэй делает петлю, — сказала Элис.
Я это знал, потому что днем, когда не мог уснуть, изучил карту на своем ноутбуке, но решил не перебивать: Элис пыталась успокоить расшалившиеся нервы.
— После маяка первый поворот налево. «Эос» стоит не на первой линии: видимо, Клэрк решил променять близость к морю на живописный вид. Вряд ли он в таком возрасте занимается водными лыжами или бодисерфингом. Тебе страшно?
— Нет. — По крайней мере не за себя.
— Тогда я буду бояться за нас двоих. Если ты не против. — Она еще раз взглянула на карту в своем телефоне. — Похоже, дом номер семьсот семьдесят пять находится примерно в миле от шоссе, сразу после «Фермерской лавки Монтока». Удобненько — свежие овощи всегда под рукой. Ты отлично выглядишь, Билли, вылитый ирландец. Можешь где-нибудь остановиться? А то я сейчас описаюсь.
Я остановился у закусочной под названием «Бризуэй», примерно на полпути между Риверхедом и Монтоком. Элис побежала внутрь, и меня так и подмывало уехать без нее. Я нарушил все заветы Баки. Скоро она станет причастной к убийству одного очень богатого и знаменитого человека, да и то — если все пойдет по плану. А еще она может умереть сама. И все-таки я остался. Потому что без Элис я не смог бы попасть в дом, но еще и потому, что решать было ей.
Она вышла из кафе с улыбкой на лице.
— Какое облегчение.
Когда я выезжал на шоссе, она добавила:
— Я думала, ты меня бросишь.
— Даже в голову не пришло, — соврал я.
Судя по ее косому взгляду, она мне не поверила.
Элис выпрямила плечи и натянула подол платья на колени. Она была похожа на благопристойную школьницу — из тех, которых больше не делают.
— Ну, за дело.
Мы проехали музей «Маяк» и в сотне ярдов впереди увидели нужный поворот налево. Уже совсем стемнело. Откуда-то справа доносился шум океана. Среди ветвей деревьев поблескивал полумесяц. Элис наклонилась ко мне, повозилась с париком, потом села обратно. Мы не разговаривали.
Дома на Монток-хайуэй начинались с номера 600 — по причинам, известным только давно почившим градостроителям. Я с удивлением отметил, что здания, хоть и ухоженные с виду, ничего особенного собой не представляют. Главным образом то были длинные одноэтажные дома типа «ранчо» или незамысловатые «кейп-коды», которые вполне гармонично смотрелись бы и на Эвергрин-стрит. Был здесь даже трейлерный парк. Ухоженный, с каретными фонарями и гравийными дорожками, но все-таки трейлерный парк.
«Фермерская лавка Монтока» — а по сути, просто наспех сколоченный ларек — стояла закрытая и без света. У входа красовалась пирамида из нескольких тыкв, еще несколько лежало в кузове старого грузовичка, на одной стороне лобового стекла которого мылом было выведено: «ПРОДАЕТСЯ», а на другой — «НА ХОДУ».
Элис указала пальцем на почтовый ящик за ларьком:
— Вот он.
Я притормозил.
— Последний шанс. Ты точно этого хочешь? Если нет, мы можем развернуться.
— Точно хочу.
Она сидела прямо, как штык: колени вместе, руки стискивают сумочку, взгляд устремлен вперед.
Я повернул на дрянную проселочную дорогу, отмеченную знаком «ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН». Почти сразу стало ясно, что ухабистая дорога призвана отвадить любопытных туристов. За первым же холмом она превратилась в гудронированную и довольно широкую: две машины легко разойдутся. Я полз со включенным дальним светом — и поймал себя на мысли, что уже второй раз за последнее время пробираюсь во владения плохого человека. Хорошо бы сегодня все прошло быстро и без накладок.
Дорога сделала плавный поворот, и мы уперлись в дощатые ворота высотой около шести или семи футов. Рядом, под фонарем с металлическим абажуром, оказалась бетонная стойка с панелью домофона. Я подъехал к ней, опустил стекло и нажал кнопку звонка.
— Алло?
Домофон не желал со мной разговаривать.
Изображать ирландский акцент, по моему мнению, было глупо (Элис и Баки со мной согласились). Да Бирну и необязательно говорить с акцентом, если он всю жизнь прожил в Нью-Йорке.
— Алло! Йо, это Стив Бирн, брат Даррена! Привез тут кое-что для мистера К.
Опять тишина. Мы с Элис — судя по ее лицу — невольно напряглись. Неужели так и не попадем в дом? Через главные ворота, судя по всему, нет.
Потом раздался треск, и голос произнес:
— Выходите из машины. — Голос был ровный, лишенный каких-либо интонаций. Так мог говорить полицейский. — Вы тоже, юная леди. На земле перед воротами увидите крест, он прямо посередине. Встаньте на него и посмотрите налево. Стойте рядом друг с другом.
Я взглянул на Элис, а она на меня — широко распахнутыми глазами. Я пожал плечами и кивнул. Мы вышли и приблизились к воротам. Крест — когда-то голубой, а теперь серый — был нарисован на бетонной плите. Мы с Элис встали рядом и посмотрели налево.
— Теперь наверх.
Мы посмотрели наверх. Конечно, там висела камера.
Я услышал чье-то невнятное бормотание, затем тот, кто держал кнопку — видимо, Петерсен, — отпустил ее, и воцарилась полная тишина. Ветер стих, а для сверчков был не сезон.
— Что происходит? — спросила Элис.
Я не знал, но подумал, что нас могут слушать, поэтому велел ей заткнуть рот и ждать. Она распахнула глаза, потом до нее дошло, и она робко выдавила:
— Хорошо, сэр.
Раздался щелчок, и голос сказал:
— Я вижу, что в левом кармане вашей куртки что-то лежит, мистер Бирн. Вы вооружены?
Чертовски хорошая у них камера, подумал я. Можно было ответить «нет», и ворота остались бы закрыты, как бы Клэрку ни хотелось эту девочку.
— Да, у меня с собой пушка, — ответил я. — Для самообороны.
— Достаньте ее и поднимите повыше.
Я вытащил глок и поднял его к камере.
— Оставьте у основания стойки домофона. Здесь вам обороняться не от кого, и пистолет ваш никто не украдет. На обратном пути заберете.
Я подчинился. Баллончик был значительно меньше, и карман с той стороны не оттопыривался. Если мне удастся обезвредить человека, который разговаривал со мной по домофону, прикинул я, то с Клэрком проблем не возникнет. По идее.
Я пошел обратно к бетонной плите, но голос меня остановил:
— Нет, мистер Бирн. Оставайтесь на месте, пожалуйста. — Последовала пауза, и голос произнес: — А лучше сделайте два шага назад. Будьте добры.
Я попятился к машине.
— И еще один, — сказал голос. Тут до меня дошло: они хотят, чтобы я исчез из кадра. Клэрк осмотрит товар и решит, покупать его или отправить нас восвояси. Камера едва слышно зажужжала. Я поднял взгляд и увидел, что объектив удлинился. Они увеличили картинку.
Я подумал, что голос сейчас попросит ее открыть сумочку, и зигу предстоит отправиться туда же, куда я положил свой глок, но нет.
— Поднимите юбку, юная леди.
Говорил Петерсен, но смотрел-то Клэрк. Жадными глазками из-под морщинистых век.
Опустив взгляд в землю, Элис приподняла юбку и обнажила бедра. От синяков не осталось и следа. Ноги у нее были гладкие. Юные. Поганый голос. Сволочи, думал я, вы оба — сволочи.
— Выше, пожалуйста.
На секунду мне показалось, что она откажется. Потом, все еще глядя в землю, она задрала юбку до талии. Конечно, она была унижена — и Клэрка ее унижение заводило.
— Теперь подними глаза на камеру.
Она послушалась.
— Юбку не опускай. Мистер Клэрк просит тебя облизнуть губы.
— Нет, — сказал я. — Хватит.
Элис опустила юбку и посмотрела на меня. В ее взгляде читалось: ты что творишь?
Я подошел к бетонной плите и посмотрел наверх.
— Все, что нужно, вы увидели. Остальное дома посмотрите. Здесь дубак! — Я хотел добавить «йо», но не стал. — И деньги я должен получить сразу, как только она перешагнет порог. С этой минуты пойдет отсчет времени. Понятно?
Тишина длилась секунд тридцать. Я опять подумал, что все пропало.
— Пошли, — сказал я, беря Элис за руку. — Ну их на хрен, валим отсюда.
И тут ворота покатились в сторону на своих маленьких резиновых колесиках. Голос произнес:
— До дома восемь десятых мили, мистер Бирн. Деньги я подготовлю.
Элис села в машину, я прыгнул за руль. Ее всю трясло.
Я закрыл окна и сказал ей — полушепотом, — что сочувствую.
— Да мне плевать, что они мои трусы видели. Я боялась, что сейчас сумочку велят открыть и увидят мою пушку.
— Ты же ребенок, — сказал я. В зеркало я видел, как ворота поползли обратно. — Они просто не подумали, что ты можешь быть вооружена.
— А потом я стала думать, что нас точно не пустят. Что он скажет: «Тебе не шестнадцать, катись отсюда! Нечего тратить наше время».
По обеим сторонам дороги потянулись старомодные фонари. Впереди я уже видел огни дома, названного стариком в честь Эос, розовоперстой богини зари.
— Отдай-ка мне пистолет, — сказал я.
Элис помотала головой:
— Нет, пусть будет у меня. У тебя хоть баллончик есть.
Спорить было некогда. Мы уже подъезжали к дому —
— Погоди. Лучше я обойду машину и открою. Как джентльмен.
Я обошел «мицубиси» спереди, открыл дверцу и взял Элис за руку. Ладонь была очень холодная. Глаза широко распахнуты, губы поджаты.
Помогая Элис выбраться из салона, я прошептал ей на ухо:
— Иди за мной и остановись у подножия лестницы. Все произойдет очень быстро.
— Мне страшно.
— Можешь этого не скрывать. Ему понравится.
Мы подошли к ступеням. Их было четыре. Элис остановилась внизу. Загорелся свет, и на гравий тут же упала ее длинная тень — руки по-прежнему крепко сжимали сумочку. Она держала ее перед собой, словно щит, в безотчетной попытке защитить себя от того, что должно было произойти в следующие минуты. Открылась парадная дверь, и я оказался в овале света из дверного проема. Стоявший на пороге человек был высокий и хорошо сложенный. Из-за яркого света я не мог определить его возраст и даже просто рассмотреть его лицо, но кобуру на бедре заметил. Маленькую кобуру с маленьким пистолетом внутри.
— Почему она стоит внизу? — спросил Петерсен. — Пусть поднимается.
— Деньги вперед, — сказал я ему, а через плечо бросил: — Стой на месте, детка.
Петерсен сунул руку в передний карман брюк — с противоположной стороны от кобуры (внутри она наверняка была пластиковой — чтобы пистолет гладко из нее выскальзывал, если понадобится быстро его выхватить), достал стопку купюр и вручил ее мне со словами:
— У тебя нет ирландского акцента.
Я засмеялся, пересчитывая деньги. В стопке были одни сотни.
— Еще бы он был — после сорока лет в Куинсе! А где босс?
— Не твое дело. Шли девчонку наверх, а сам припаркуйся вон там, возле гаража, и жди. Из машины не выходить.
— Хорошо, но ты сбил меня со счета!
Я начал пересчитывать заново. Тут Элис за моей спиной сказала:
— Билли? Мне холодно.
Петерсен слегка напрягся.
— Билли? Почему она назвала тебя Билли?
Я опять рассмеялся.
— Да она постоянно так меня называет. Парня ее так зовут. — Я широко ухмыльнулся. — Он не знает, что она здесь, понятно?
Петерсен молчал. Явно не поверил. Его рука поползла к скоростной кобуре.
— Ладно, все бабки на месте, — сказал я.
Сунув деньги в карман бомбера, я достал оттуда баллончик. Видел его Петерсен или нет, пистолет он выхватил. Я ударил его кулаком по руке сверху вниз, как будто мы играли в «камень-ножницы-бумага». Потом брызнул из баллончика. Белое облако капель опустилось на его лицо. Небольшое облако, но результат не заставил себя ждать: Петерсен зашатался и рухнул как подкошенный. Пистолет упал на ступени и выстрелил — с негромким хлопком, будто разорвалась маленькая петарда. Очень странно. Видимо, Петерсен его как-то модифицировал. Я почувствовал, как пуля просвистела рядом с лодыжкой, и обернулся посмотреть, не задело ли Элис.
Она уже взбегала по ступеням с перекошенным от страха лицом.
— Прости, прости, я такая дура, совсем вылетело из…
Тут из дома донесся хриплый прокуренный окрик:
— Билл?
Я чуть не откликнулся, но вовремя вспомнил, что лежащего в дверях человека тоже зовут Билли. Имя-то распространенное.
— Что такое? — Рыхлый, влажный кашель, а следом — звук откашливания. — Где девчонка?
Посреди длинного коридора открылась дверь. Из нее вышел Клэрк: синяя шелковая пижама, зачесанные наверх белые волосы (я невольно вспомнил Фрэнка). В руке трость.
— Билл, где дев…
Тут он замер и прищурился. Опустил взгляд, увидел на полу своего телохранителя, а в следующий миг развернулся и быстро поковылял обратно к двери, помогая себе тростью. Он держал ее обеими руками, как шест для прыжков в высоту, и двигался на удивление проворно для своих лет. Я бросился следом, не забыв задержать дыхание в коридоре, и успел схватиться за дверь, когда он уже пытался ее закрыть. Я ударил его дверью, и он упал. Трость отлетела в сторону.
Клэрк сел и уставился на меня. Мы были в гостиной. Ковер, на который он плюхнулся, выглядел дорого: турецкий или обюссонский. На стенах висели не менее дорогие картины. Мебель массивная, обитая бархатом. В ведерке со льдом на хромированной стойке потела бутылка баснословно дорогого шампанского.
Клэрк начал отползать, щупая пол в поисках своей трости. Его аккуратная прическа уже развалилась; морщинистое и дряблое лицо обрамляли седые лохмы. На обиженно выпяченной нижней губе блестела слюна. До меня донесся запах его одеколона.
— Что ты сделал с Биллом? Застрелил? Я слышал выстрел!
Он наконец схватил с пола трость и теперь потрясал ею, все еще сидя на полу с раздвинутыми ногами. Пижамные штаны немного сползли, обнажив жировые складки на боках и седеющие лобковые волосы.
— Убирайся! Кто ты вообще такой?!
— Я человек, который убил человека, который убил твоего сына, — сказал я.
Он вытаращил глаза и попытался огреть меня тростью. Я схватил ее, выдернул и отшвырнул в другой конец комнаты.
— Ты устроил пожар в Коди и сделал так, чтобы к зданию суда попала только одна съемочная группа — твоя! Так было дело?
Его верхняя губа судорожно подергивалась: ни дать ни взять старый цепной пес с очень скверным нравом.
— Не понимаю, о чем ты.
— Еще как понимаешь. Диверсия была не для меня — пожар случился слишком рано. Так зачем?
Клэрк встал на колени и пополз к дивану, выставив напоказ свой полуголый зад — глаза бы мои не глядели. При этом он тщетно пытался подтянуть штаны. Мне было его почти жалко. Но только почти.
— Зачем? — Можно подумать, я не знал. — Отвечай.
Клэрк схватился за подлокотник дивана и подтянулся. Он жадно глотал воздух, и я заметил в его ухе кнопку телесного цвета — слуховой аппарат. Тяжело рухнув на диван, он захрипел.
— Ладно, ладно. Я скажу. Аллен пытался меня шантажировать, и я хотел увидеть, как он умирает.
Конечно, подумал я. Причем ты наверняка просмотрел видео много раз — в обычном режиме и в замедленном.
— Ты Саммерс, я понял. Маджарян сказал, что убил тебя. — И тут он не выдержал, заорал в приступе нелепого и устрашающего гнева: — Я этой жидовской морде несколько миллионов заплатил! Он меня обокрал!
— Надо было потребовать с него фотографию трупа. Почему ты не потребовал?
Клэрк не ответил, но в этом и не было нужды. Он так привык быть властелином империи, что мысль о неповиновении подданных даже не закралась ему в голову.
— Я должен тебе денег. Ты за ними пришел?
— Ответь мне на еще один вопрос. Расскажи, каково это — заказать родного сына.
Губа снова приподнялась: зубы казались неестественно белыми и безупречными на таком лице.
— Он это заслужил. Никак не хотел угомониться… — Клэрк умолк и уставился мне за спину. — А это кто? Та девчонка, за которую я заплатил?
Элис вошла в гостиную и встала рядом со мной. В левой руке она держала сумочку. В правой — зиг.
— Ты хотел узнать, каково это, да?
— Что? Не понима…
— Каково это — изнасиловать ребенка.
— Ты спятила! Я понятия не имею…
— Думаю, ей было больно. Примерно вот так. — Элис выстрелила. Целилась, должно быть, в яйца, но попала в живот.
Клэрк закричал. Очень громко. Этот крик моментально изгнал гарпию, что овладела разумом Элис и нажала спусковой крючок. Элис выронила сумочку и закрыла ладонью рот.
—
Элис повернулась ко мне: глаза выпучены, рот распахнут. Она прошептала что-то, но я не расслышал слов, потому что выстрел из зиг-зауэра был гораздо громче, чем хлопок пистолета Петерсена. Возможно, она сказала:
— Мне нужен врач, мне
Кровь уже лилась из него рекой, он выталкивал ее наружу своими криками. Я взял пистолет из безжизненной руки Элис, приставил ствол к его левому виску и нажал спусковой крючок. Клэрк опрокинулся на спину, один раз дернулся и сполз на пол. Его дни — дни, наполненные насилием над детьми, убийством родных сыновей и бог знает чем еще, — подошли к концу.
— Это не я, — проговорила Элис. — Билли, это не я стреляла, клянусь!
Но это была она. Внутри Элис проснулось нечто чужое и неведомое, и отныне ей придется жить с ним, потому что оно — ее часть. Она увидит его, когда в следующий раз посмотрит на себя в зеркало.
— Идем. — Я сунул зиг за пояс и накинул сумочку ей на плечо. — Нам пора.
— Я просто… Я как будто вышла из своего тела и…
— Знаю. Нам пора, Элис.
— Боже, как это было громко. Да?
— Очень. Пошли.
Я повел ее по коридору и только сейчас заметил на стенах гобелены с рыцарями, прекрасными девами и, кто бы мог подумать, гребаными ветряными мельницами.
— Он тоже умер? — Элис смотрела на Петерсена.
Я опустился на одно колено, но мне даже не пришлось нащупывать пульс: я слышал его дыхание — спокойное, ровное.
— Жив.
— Он вызовет полицию?
— В итоге да, вызовет, но нас к тому времени здесь не будет. Очнется он не скоро, а потом будет долго приходить в себя. Долго и мучительно.
— Клэрк это заслужил, — сказала она, когда мы спускались по ступеням крыльца, и вдруг оступилась — то ли потому, что все-таки вдохнула немного газа, то ли от шока, а скорее, по обеим причинам. Я обхватил ее за талию. Она перевела взгляд на меня. — Да?
— Думаю, да, но утверждать не берусь. Таким людям закон не писан. Они считают, что любое их преступление останется безнаказанным. Но мы его наказали. За ту девочку в Мексике. И за убийство родного сына.
— Он был плохой человек, да?
— Да, — кивнул я. — Очень плохой.
Мы сели в машину, развернулись на круге перед домом и покатили назад. Я гадал, осталось ли видео с нашим приездом на той камере, через которую за нами наблюдали Петерсен и Клэрк. Если да, то полицейские увидят типа с черными волосами и девушку, которая задрала юбку, но почти все время стояла с опущенной головой — только пару раз украдкой посмотрела в камеру. Когда Элис перекрасит волосы, опознать ее будет почти невозможно. Сейчас меня больше волновали ворота. Если потребуется ввести код, чтобы их открыть, мы попали. Но нет, код не понадобился: подъезжая к воротам, машина пересекла невидимый луч, и они открылись сами собой. Мы выехали, и я остановился.
— Зачем?
— Пистолет заберу. Мне велели положить его у стойки. Там мои отпечатки.
— Боже, точно! Какая я дура.
— Не дура, просто немного не в себе. У тебя шок. Скоро пройдет.
Она повернулась ко мне. В тот миг она выглядела не младше, а наоборот, старше своего возраста.
— Правда? Обещаешь?
— Обещаю.
Я вышел из машины и начал обходить ее спереди. Когда я оказался в свете фар, словно актер на сцене, из-за деревьев в десяти футах от ворот вышла женщина. На ней были камуфляжные брюки и куртка, а не синее платье, и вместо совка она держала в руке пистолет. Ей совершенно неоткуда было взяться в этой части Штатов, ведь она должна была сидеть у койки своего умирающего сына, но я сразу понял, кто это. Сомнений быть не могло. Я выхватил зиг, но она оказалась проворнее.
— Сучий выродок, — сказала Мардж.
И выстрелила.
Я выстрелил секундой позже и увидел, как дернулась ее голова. Мардж упала в траву, а ее ноги в кедах остались лежать на дороге.
Элис с криком бросилась ко мне:
— Ты ранен? Билли, ты ранен?
— Нет. Она промахнулась. — И тут я ощутил боль в боку. Промахнулась, да не совсем.
— Кто это?!
— Злая тетка по имени Мардж.
Собственные слова меня насмешили: так мог бы называться артхаусный фильм из тех, что умные люди смотрят в артхаусных кинотеатрах. Я засмеялся, и бок заболел сильнее.
— Билли?
— Видимо, она догадалась, куда я поеду. Или Ник рассказал ей про мои планы… Хотя вряд ли. Думаю, она просто держала ушки на макушке, подавая Нику обед и ужин.
— Это та старуха, что огрела тебя совком, когда ты подъехал к служебным воротам?
— Да. Она самая.
— Она мертва? — Элис зажала руками рот. — Если она жива, умоляю, не убивай ее…
— Я не стану ее убивать, если она жива.
Ложь была простительная: я знал, что Мардж больше нет. Понял по тому, как дернулась ее голова.
Я ненадолго опустился на колени рядом с ней.
— Мертва. — Вставая, я поморщился. Не смог сдержаться.
— Ты же сказал, она промазала!
— В тот момент мне так показалось. Не переживай, это просто царапина.
— Я хочу посмотреть!
Я тоже хотел, но не сейчас.
— Сначала нам надо отсюда убраться. Пять выстрелов — это на четыре больше, чем надо. Забери мой глок, он под стойкой.
Пока Элис выполняла мою просьбу, я взял револьвер Мардж — смит-вессон — и вместо него вложил ей в руку зиг-зауэр, предварительно протерев его футболкой. Затем я протер баллончик, оставил на нем отпечатки ее пальцев и спрятал его в карман ее куртки. Когда я вставал во второй раз, боль немного усилилась. Не то чтобы она была ужасная, но я чувствовал, как моя козырная сутенерская рубашка пропитывается кровью. Ну вот, даже поносить не успел — сразу изгадил! Лучше бы зеленую выбрал.
— Готово, — сказал я. — Валим отсюда.
Мы вернулись в Риверхед, по дороге заехав в «Уолгринс» за пластырями, марлей, перекисью и бетадиновой мазью. Элис пошла в аптеку, а я остался ждать в машине. Пока мы добирались до отеля, мое туловище и левая рука изрядно затекли. Мы вошли через боковую дверь, которую Элис открыла при помощи карточки. В номере она помогла мне снять куртку. Посмотрела на дыру в ней, затем на мою рубашку.
— Господи.
Я сказал ей, что выглядит это дело наверняка хуже, чем есть. Большая часть крови уже высохла.
Потом Элис помогла мне снять рубашку и снова помянула Господа, только голос ее звучал глухо, потому что она прикрыла рот ладонью.
— Это не царапина!
Ну да. Пуля вспорола плоть прямо над тазовой костью. Рана была глубиной примерно в полдюйма. Из нее сочилась свежая кровь.
— Быстро в ванную. Если не хочешь тут кровищей все перепачкать…
— Да она уже почти остановилась.
— Ага, конечно! Стоит пошевелиться, она снова течь начинает. Надо тебя раздеть и поставить в ванную, чтобы я могла нормально обработать и перевязать рану. Чего я, между прочим, никогда в жизни не делала. Хотя сестра однажды накладывала мне повязку, когда я на велике въехала в почтовый ящик Симекисов.
Мы пошли в ванную, и я сел на крышку унитаза, чтобы Элис могла снять с меня обувь и носки. Потом встал — рана вновь закровоточила, — и Элис расстегнула мой ремень. Я хотел сам снять брюки, но она не дала: опять усадила меня на крышку унитаза, присела и быстро их стянула.
— Белье тоже. Трусы с левой стороны пропитались кровью.
— Элис…
— Не спорь! Ты же видел меня голой, так? Ну вот, теперь мы в расчете. Полезай в ванну.
Я встал, скинул трусы и забрался в ванну. Пока я это делал, она поддерживала меня под локоть. На левой ноге кровь запеклась аж до колена. Я потянулся за лейкой душа, но Элис поймала меня за руку.
— Может, завтра. Или послезавтра. Сегодня точно не стоит.
Она включила кран, намочила под струей воды салфетку и стала бережно протирать кожу, стараясь не задевать рану. В слив потекла красная вода с маленькими сгустками крови.
— Господи, у тебя бок прямо вспорот! Как ножом.
— В Ираке я и похуже раны видел, — сказал я. — А с такими парни уже на следующий день кварталы зачищали как ни в чем не бывало.
— Правда?
— Ну, ладно, через пару-тройку дней.
Она выжала салфетку и бросила ее в корзину для мусора с полиэтиленовым пакетом внутри, а мне дала другую, чтобы отереть пот с лица. Вторая салфетка отправилась следом за первой.
— Их мы заберем с собой.
Она вытерла меня полотенцем для рук, выбросила в мусор и его, затем помогла мне выбраться из ванны. Вылезать было сложнее, чем залезать.
Элис подвела меня к кровати, и я сел — очень осторожно, стараясь не сгибать торс. Она надела на меня последние чистые трусы, затем продезинфицировала рану — это оказалось больнее, чем когда в меня угодила пуля. Пластыри не пригодились. Рана была слишком длинная, края разошлись, образовав широкую клиновидную выемку в моем боку. Элис сделала марлевую повязку и закрепила ее ленточным лейкопластырем. Потом наконец села на корточки рядом с кроватью. Ее пальцы были перепачканы моей кровью.
— Постарайся лежать как можно спокойней и только на спине. Не ворочайся, иначе зальешь кровью все постельное белье. Могу полотенце под тебя подстелить.
— Да, пожалуй, это хорошая идея.
Она ушла за полотенцем — на сей раз банным. Заодно принесла пакет с использованными салфетками и полотенцем для рук.
— У меня в сумочке есть тайленол. Две таблетки прими сейчас, а две оставим на потом, идет?
— Да. Спасибо.
Она посмотрела мне в глаза.
— Не за что. Я для тебя что угодно сделаю, Билли.
Я хотел сказать ей, что не надо так говорить, но не стал.
— Выехать надо с утра пораньше, — сказал я вместо этого. — До Сайдуайндера путь неблизкий…
— Чуть меньше двух тысяч миль, — перебила меня Элис. — Я погуглила.
— …и я не знаю, долго ли просижу за рулем.
— Сейчас тебе за руль нельзя, если не хочешь, чтобы рана опять вскрылась. По-хорошему тебе надо наложить швы, но
— И не надо. Подумаешь, велика беда — шрам останется. Пройди пуля на пару дюймов правее, у меня были бы серьезные неприятности. Мардж. Господи. Эта сука Мардж. Не убирай покрывало, Элис, буду спать прямо так. — Если смогу уснуть, подумал Билли. Жжение от перекиси уже прекратилось, и боль была не очень сильная, зато постоянная. — Только полотенце расстели.
Сделав это, она подсела ко мне.
— Хочешь, я останусь тут? Лягу с другой стороны.
Я помотал головой:
— Нет. Только принеси тайленол, а потом иди спать к себе. Ты должна хорошенько выспаться, если собираешься сесть за руль. — Я взглянул на часы и увидел, что уже четверть двенадцатого. — Мы должны выехать хотя бы в восемь.
Мы выехали в семь. Элис довезла нас до границы с Нью-Йорком и с явным облегчением передала руль мне. Я одолел Нью-Джерси, а на въезде в Пенсильванию, сразу после пересечения границы штата, мы вновь поменялись местами. Рана начала кровить, и перед заселением в очередной захудалый мотель нам пришлось опять закупиться марлей. Ничего страшного со мной не произошло, но боевой шрам должен был остаться здоровенный — в придачу к наполовину отстреленному в Ираке большому пальцу ноги. Вот только «Пурпурное сердце» за это ранение мне не светило.
На ночь мы остановились в «Придорожных хижинах Джима и Мелиссы» — за оплату наличными там давали десятипроцентную скидку. На следующий день мне стало лучше, бок уже почти не болел, туловище не казалось таким деревянным, и я смог сесть за руль. Вечером мы заехали в ветхий, убитый мотель на окраине Давенпорта под названием «На огонек».
Почти весь тот день я провел в раздумьях и попытках составить план дальнейших действий. Деньги у меня лежали на трех разных счетах, к одному из которых имел доступ только Далтон Смит — к счастью (милостью Божьей, не иначе), об этой моей личности до сих пор никто не проведал. Вроде бы. Еще часть денег должна была лежать на счете Вудли — при условии, что Ник сдержал слово, а я полагал, что он его сдержал. В конце концов, его проблема с Роджером Клэрком решилась, причем как нельзя более выгодным для него образом.
Прежде чем Элис ушла в свой номер, я обнял ее и расцеловал в обе щеки.
Она взглянула на меня своими темно-синими глазами, которые я так полюбил — не меньше, чем полюбил когда-то темно-карие глаза Шанис Акерман.
— Это за что?
— Просто так. Захотелось.
— Ладно. — Она встала на цыпочки и поцеловала меня в губы. Поцелуй был долгий и решительный. — А мне захотелось этого.
Не знаю, какое у меня было лицо, но она расплылась в улыбке.
— Спать ты со мной не станешь, я это понимаю, но и ты пойми: я не твоя дочь, и мои чувства к тебе нельзя назвать дочерней любовью. Даже близко.
Она зашагала к себе в номер. Я видел ее в последний раз, но должен был узнать еще кое-что.
— Слушай, Элис, — окликнул ее я. — Как ты? Я про Клэрка.
Она обдумала мой вопрос, проводя рукой по волосам. Они снова были черные.
— Нормально, — наконец ответила она. — Почти.
Я решил, что этот ответ меня устраивает.
У себя в номере я поставил будильник на час ночи — к тому времени она точно заснет. Проснувшись, я проверил повязку. Крови не было, боли почти тоже. На смену ей пришел глубокий сухой зуд: рана заживала. Конечно, никаких канцелярских товаров в этом мотеле быть не могло, но у меня в чемодане остался блокнот «Стейплз» из «Башни Джерарда». Я вырвал из него пару страниц и написал прощальное письмо.
