Я подошел к сцене, когда Артур, широко раскинув руки, пел последний куплет. Как только песня кончилась, джазисты принялись наигрывать мелодию из «Американского патруля», а Артур спрыгнул со сцены, поэтически ссутулился и помахал рукой каким-то своим приятелям.
— И тогда мне пришли в голову строки… — с видом рокового мужчины начал я наше обычное представление «Знаменитая песня».
— Да-да, напомните мне, мой друг, эти великие строки, — прижав одну руку к сердцу и слегка отогнув другой рукой ухо, сказал Артур.
— Ты добилась моей любви, я невольно влюбился в тебя, я невольно влюбился в тебя, дорогая моя, — по-хрипывая, как допотопный фонограф, пропел я.
— Трудно поверить, что эти строки впервые были записаны на обеденном меню в рыбном ресторане…
— … Но вовсе нетрудно поверить, что теперь это меню стоит баснословно дорого.
— Да-да, потому что цены на рыбу возросли между двумя мировыми войнами во много раз, — привычно заключил Артур. Привычно-то, может, и привычно, да не так, как всегда: сегодня он говорил громко, чтобы услышали восхищенно хихикающие девчонки, столпившиеся возле сцены, — наша внутренняя связь была потеряна.
— И вот я написал… — проговорил он, поглядывая на девиц, но я отвел его в сторону и спросил:
— Послушай, великий песельник, как же ты убедил джазистов, чтобы они разрешили тебе спеть нашу песню?
— Твоими молитвами, — холодно ответил Артур.
— Великое дело, — сказал я. — Зря только ты трепанул насчет Бобби Бума.
— А почему? У тебя ведь все на мази, верно? — И тут я заметил, что в глазах у него поблескивает скрытая неприязнь, а уголки губ раздраженно подергиваются.
— Конечно. Я просто не хотел, чтоб они узнали об этом до моего отъезда. А песню нам обязательно надо записать на магнитофон и послать в какую-нибудь фирму, выпускающую пластинки.
— Придет время — запишу с ребятами, — сказал Артур, давая мне понять, что он и джазисты обойдутся без моей помощи.
— Но учти, Артур, — как бы не заметив его тона, сказал я, — эту песню здорово портит твое американское рычание.
Артур глянул на меня в упор с подчеркнуто холодной отчужденностью.
— Так может, мне спеть ее по-йоркширски? — спросил он.
— Ее надо петь по-английски, — зло отрезал я, — как она написана.
— Ну так вот, парень, — процедил Артур, — если б я спел ее по-твоему, меня просто прогнали бы со сцены. Тебе еще надо учиться и учиться!
— Да какого черта!..
— Подожди, тебя еще поучат, когда ты попадешь в Лондон. Вернее,
— Вот оно, значит, что, — сказал я.
— То самое, приятель, — сказал Артур. — И еще. Я не знаю, зачем ты наплел моей матушке, что Ведьма твоя сестра, но она меня сегодня чуть надвое не перепилила. Так что прекрати свои штучки, понял?
Он отвернулся от меня и, вскарабкавшись на сцену, снова заговорил в микрофон, как американский конферансье. А я уныло поплелся к балконной лестнице.
У лестницы я с омерзением увидел Штампа — он подманивал меня своим пакостным пальцем. Я резко повернул и скрылся от него в кафетерии под балконом, надеясь отсидеться там среди прыщавых девиц, жадно жрущих сдобные булочки и проливающих себе на платья лимонад. Я торопливо пробрался между полированными столиками в затемненный уголок рядом с артистической уборной джазистов и только тут наконец понял, что попал в самое настоящее осиное гнездо. Передо мной, как бы материализовавшись из трепотни девиц, вдруг появилась Ведьма в отвратной зеленой блузке и клетчатой юбке. Мало этого — напротив нее стояла Рита в ярко-красном платье, сшитом, видимо, специально для того, чтобы на нем яснее был виден маленький серебряный крестик. И уж конечно же, у нее на пальце поблескивало Ведьмино обручальное кольцо.
— Это мой крест, — услышал я громкий, противно-отчетливый голос Ведьмы.
Мое сердце очередной раз кувырком ухнуло в пятки. Я попытался спрятаться за одну из колонн, подпирающих балкон, да поздно: Ведьма уже углядела меня своими рыбьими глазами.
— Скажи ей, — потребовала она.
— И ты, стал'быть, тут как тут? — голосом несмазанного робота лязгнула Рита. Лицо у нее было красное и растерянное.
— Это что — депутация? — вяло спросил я, обреченно соображая, не удастся ли мне одурачить их разговором на двух уровнях, чтобы каждая поняла только то, что я хотел сказать именно ей. Но, собравшись заговорить, я с ужасом понял, что у меня начиняется приступ зевоты, — я молча стоял перед ними, разевая рот, как вытащенный из воды карась.
— Он что — ворон ловит или еще чего? — осведомилась Рита. Об искусной беседе на двух уровнях я уже не думал.
— Зачем ты отдал мой крест этой… девушке? — со своей идиотской прямотой спросила Ведьма.
Мне бы ответить ей: «А зачем ты трепалась, что отдала его своему братцу?» — но у меня не хватило сил, и я промямлил:
— Да-да, они очень похожи, правда?
— Это мой крест, — повторила Ведьма. — И на нем есть след от твоих зубов, потому что ты засунул его в рот и прикусил, когда устроил ту чудн
