— Ошибка наша, а теперь она может стать и твоей, что мы не знаем, против кого боремся. Наша борьба устремлена на того, образ которого порожден моим и соратников разумом. Этот образ — абстракция в форме достаточно расплывчатого определения — «Бог». Мы прекрасно знаем всех, кто окружает и защищает главную силу противостояния антимиру. Знаем не просто поименно. Нам известна их сущность (сами когда-то были такими) и все возможности данной им САМИМ души. Они не многолики. Они конкретны и потому понятны. От этого они не перестают быть опасными для антимира, но им можно противостоять. Реально и эффективно. С абстрактным же образом Бога так не получается. Мы фатально ошиблись, когда, восстав, ударили в то, что оказалось лишь силой воздействия на наш разум, а не реально осязаемым обладателем этой силы. Ошибка превратилась в роковую, когда Я понял, что мы противоборствуем лишь одной из форм этого воздействия. А другие — еще не были ИМ задействованы и ждут своего часа. В каком виде они проявятся, предназначены для нас или кого-то другого, когда этот час наступит — оказалось выше понимания моего разума. Невозможно представить себе сущность, способную проявляться в бесконечном количестве форм. Значит, и воевать с ней, постарайся это понять, Фош, именно с ней, сущностью, которая существует только для себя, которой не нужно развитие через воплощение в материю или дух, ибо она сама порождает развитие, — бесполезно, а для разума — гибельно.
Когда Я пришел к этой мысли, меня осенило, как вырваться из пут постоянно совершаемой нами ошибки. Заметь — не преодолеть ее или устранить, а вырваться. Сама она по-прежнему висит и, скорее всего, вечно будет висеть над нами до того, когда Я стану для всех реально осязаемой сущностью всего во Вселенной. Уйти же от нее оказалось возможным только одним путем.
— Ты все-таки нашел выход! — нарушив обещание молчать, слушать и запоминать, радостно вырвалось из Грифона. — Мы не обречены вечно искать победу там, где ее не может быть по определению!
— Да, нашел, — спокойно, без какого-либо проявления горделивости за спасение нисшедших вместе с ним из Божьего Дома и возведение на глазах небожителей Вселенной собственных границ антимира ответил Дьявол. — Это было не просто, но на наше счастье — своевременно.
— Я узнаю, как ты это сделал или?..
— Сейчас и узнаешь. Без всяких «или»… Люди, души и все иные творения САМОГО. Понятно?
— Честно сказать — не совсем.
— Хочешь подробнее?
— Я бы просил, если…
— Ладно, ладно. Еще научишься мыслить лаконичным языком аксиом. Нельзя требовать от частицы моего разума усвоить за мгновенье то, на что всему разуму истины зла понадобились годы, о количестве которых принято говорить — «больше, чем много».
— Спасибо, хозяин! Я обязательно научусь. — Зверь-птица царапнул своими огромными и острыми когтями скалу, в расщелине которой до времени притаился, и с тупым упрямством инстинкта, открыто, не боясь близости происходящего СОБЫТИЯ, прорычал: «Научусь, потому что вернусь!»
Сцена не впечатлила разум Дьявола. Лирику он допускал только в самом себе. К чужой относился… Чужая им просто не воспринималась. Но он обратил внимание на возросшую уверенность поведения Грифона. Это был верный признак, что посланец не только ищет, а считает шансы успешного выполнения порученного дела. С ним можно было продолжать прервавшийся диалог. С осознанием рассказанного у Фоша все выглядело в полном порядке.
