«Под окнами Башни раздались громкие крики. Пилат нагнулся и увидел, что двор наполнился еврейским сбродом, разъяренная толпа переполнила портики и террасы Храма. В руках у всех были палицы и пращи, с гиканьем и свистом люди толкали и пинали Иисуса, а римские солдаты охраняли его, подталкивая к огромным воротам Башни. Пилат вошел внутрь, уселся на украшенном массивной резьбой кресле, ворота распахнулись, и два мавра исполинского роста втолкнули Иисуса. Одежды его были разорваны в клочья, лицо все в крови, но голова была высоко поднята, а глаза сияли каким-то безмятежным, отрешенным от мира светом.
Пилат улыбнулся.
— Вот ты снова передо мною, Иисус Назорей, царь иудеев. Говорят, тебя хотят умертвить.
Иисус глянул через окно на небо. Мысли его витали где-то далеко от тела. Он молчал.
Пилат разозлился и крикнул:
— Оставь небо в покое, смотри на меня! Или ты не знаешь, что в моей власти освободить тебя или отправить на крест?!
— Ты не имеешь надо мной власти. Один только Бог имеет, — спокойно ответил Иисус.
Внизу раздались яростные голоса:
— Смерть! Смерть!
— Что это их так взбесило? — спросил Пилат. — Что ты им сделал?
— Я провозглашал им истину, — ответил Иисус.
Пилат улыбнулся.
— Какую истину? И что такое „истина“?
Сердце Иисуса сжалось: вот каков мир, вот каковы его правители — спрашивает, что такое истина, а сам смеется.
Пилат выглянул в окно. Он вспомнил, что не далее как вчера схватили Варавву за убийство Лазаря. Согласно старинному обычаю в день Пасхи римляне освобождали одного из осужденных.
— Кого вы желаете, чтобы я освободил? — крикнул Пилат. — Иисуса, царя иудеев, или разбойника Варавву?
— Варавву! Варавву, — завопил народ.
Пилат крикнул стражников, указал на Иисуса и велел:
— Отхлестайте его, наденьте ему на голову терновый венец, заверните в багряницу; и дайте в руки длинную трость вместо царского скипетра. Это царь, так облачите же его по-царски»![59]
В романе Казандзакиса мир Христа осовременен. Это действительность, которой добавлено много актуальных деталей. Поэтому поднимающие руку в римском приветствии центурионы — это уже эвфемизм нацистов, а сам Понтий Пилат — бытовой антисемит.
Пускаясь в осовременивание истории Христа, Казандзакис вкладывает в уста Пилата актуальные для послевоенной Европы суждения: «И разве Мессия не тот, кого вот уже столько поколений ожидают твои соотечественники, абрамчики, в надежде, что он освободит их и воссядет на престоле Израиля?»
Роман развивает довод о том, что если бы Иисус поддался какому-либо соблазну, особенно возможности спастись от креста, его жизнь не имела бы особого значения.
Пилат у Булгакова — это все же более близкая Евангелию фигура, хотя и в ней есть некий современный контекст:
