«Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его:
— Это меня ты называешь добрым человеком? В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно, — и так же монотонно прибавил: — Кентуриона Крысобоя ко мне.
Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни:
— Преступник называет меня „добрый человек“. Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить».
В большом историческом пространстве разговор о мифичности Христа, затеянный Берлиозом, постепенно терял свой смысл. Берлиоз проигрывал, вместе с советской антирелигиозной пропагандой: главным врагом советских берлиозов становилась наука — археология.
Она находила то, что смогла бы оценить лишь святая Елена. И, возможно, свидетель Воланд.
Через год после смерти Булгакова, в ноябре 1941 года из небытия истории возник один из персонажей евангелий — Симон Кириот. В то время раскопки в окрестностях Иерусалима проводил профессор Сукеник. В скальных полостях был найден древний некрополь, содержащий специфические гробы, оссуарии, использованные в древнем Израиле в определенный период времени: в эпоху Христа и чуть позднее. К удивлению археологов, замковый камень на интригующем боксе со скелетированными останками был на месте. На крышке четко просматриваются имена и Симона, и его сына, и название «из Киринаики».
Согласно трем евангелиям, он помогал Христу нести крест для распятия.
(«И заставили проходящего некоего Киринеянина Симона, отца Александрова и Руфова, идущего с поля, нести крест Его» (Мк. 15:21).
Сегодня оссуарий одного из героев многочисленных картин «Несение креста» хранится в архиве Иерусалимского университета. В этом же оссуарии захоронен и его сын — Александр.
И снова в ноябре, но 1990 года в Иерусалиме была обнаружена семейная крипта с четырьмя камерами. В одной из них были найдены останки Каиафы, которого римский историк Иосиф Флавий называет Иосифом Каиафой (Древн. ХVIII, II, 2): «Иосиф, который Каиафа», и 18.95: «первосвященник Иосиф, называемый Каиафой». Евангелия и Деяния называют первосвященника Каиафой, не упоминая имени Иосиф (Мф 26:3, 57, Лк 3:2, Ин. 11:49; 18:13, 14, 24, 28, Деян. 4:6).
Это уже был и персонаж не только Евангелия, но и романа Булгакова. Сегодня важный артефакт — оссуарий Каиафы также представлен в постоянной экспозиции музея Израиля в Иерусалиме. Эти важные приметы эпохи Христа и подтверждения его историчности уже стали частью научного исследования и обсуждения. Но в общем смысле они подтверждают и слова Нового Завета.
Волей-неволей возникал и вопрос об одном из главных вершителей действия романа — прокураторе Понтии Пилате. И был ли вообще этот Пилат? Кто он? Ведь вполне возможно, что некоторые сомнения Берлиоза были небеспочвенны?
Был ли, не был Пилат историческим персонажем, вопрос важный. Но не менее важно, был ли у него прототип из прошлого или современного Булгакову мира?
Такой человек в жизни Булгакова был — это начальник 5-го отделения Секретного отдела ОГПУ Семен Григорьевич Гендин. Его подразделение в буквальном смысле занималось инакомыслием. Пятое отделение вело борьбу с правыми партиями и антисоветски настроенной интеллигенцией. «Прокуратор» Гендин был человек непростой, весьма близкий к Борису Гудзю, парторгу Центрального аппарата ОГПУ, а затем и НКВД.
За Булгаковым была установлена слежка оперативников, определяющих круг общения Булгакова, «раскручивающих» его знакомых на сплетни, слухи, домыслы о нем. Посещения писателем различных квартир, где происходили литературные чтения и обсуждения, описывались секретными сотрудниками из среды богемы. Они-то и отметили чтение Булгаковым повести «Собачье сердце», которая и была расценена как произведение, направленное против советской власти. В общем-то справедливо. Булгаков, несмотря на работу в госучреждениях, другом советской власти себя не считал. Поэтому едкое и злое произведение о пересадке желез собаки человеку стало причиной особой формы давления на писателя.
Седьмого мая 1926 года на квартире Булгакова был произведен обыск.
«„В один прекрасный вечер“, — так начинаются все рассказы, — в один непрекрасный вечер на голубятню постучали (звонка у нас не было) и на мой вопрос „кто там?“ бодрый голос арендатора ответил: „Это я, гостей к вам привел!“»[60] — вспоминала Белосельская-Белозерская.
