О намреніи императрицы прибыть въ манежъ, очевидно, дошло и до свднія всхъ трехъ кабинетъ-министровъ: не желая упустить удобнаго случая для доклада неотложныхъ длъ, были налицо съ портфелями подъ мышкой не только Волынскій и князь Черкасскій, но и графъ Остерманъ, который изъ-за застарлой мучительной подагры почти никогда не покидалъ дома. На глубокій поклонъ тріумвировъ государыня отвтила только мимоходомъ наклоненіемъ головы и затмъ не обращала на нихъ уже никакого вниманія.
Все вниманіе свое, точно такъ же, какъ и другіе, прибывшіе вмст съ нею и размстившіеся на амфитеатр, она отдала небольшой кавалькад донцовъ, выхавшей изъ конюшенъ. Въ знакъ привта цариц, приподнявъ на голов шапки и опустивъ долу острія пикъ, т объхали сначала шагомъ, но съ независимо-молодцоватымъ видомъ, весь манежъ; затмъ пустили своихъ поджарыхъ, но статныхъ коней рысью, посл того галопомъ и, наконецъ, во весь опоръ.
Императрица сидла неподвижно въ своихъ креслахъ, и никто изъ окружающихъ не осмливался еще проявлять свое одобреніе.
Но вотъ манежные конюхи установили на арен нсколько искусственныхъ загражденій изъ древесныхъ втвей вышиною въ два аршина, и лихіе наздники съ пиками наперевсъ и съ зычнымъ гикомъ принялись одинъ за другимъ брать эти загражденія. Тутъ пробудились наздническіе инстинкты и въ самой государын: она ударила ладонь о ладонь, и въ тотъ же мигъ, какъ по команд, все кругомъ также захлопало.
Пока убирались барьеры, казаки дали своимъ взмыленнымъ конямъ перевести духъ передъ дальнйшимъ ристаньемъ. Вдругъ передній казакъ пронзительно свистнулъ, — и скакунъ его взялъ съ мста въ карьеръ, а за нимъ и другіе. Началась джигитовка: подхватываніе съ земли на-лету брошенной шапки, моментальное соскакиванье наземь и вскакиванье опять въ сдло, всевозможныя эволюціи въ воздух пикой, и т. д. Нечего говорить, что присутствующіе любители скаковыхъ зрлищъ пришли уже въ полный восторгъ, и хлопкамъ, ликованьямъ не было конца. Казаки же, прозжая опять шагомъ мимо амфитеатра, съ побдоноснымъ видомъ откланивались съ высоты своихъ сделъ.
— И все? — отнеслась императрица по-нмецки къ герцогу.
— Есть еще одинъ жеребенокъ, — отвчалъ тотъ. — Войско донское желало бы имть счастье принести его въ даръ вашему величеству…
— Значитъ, онъ общаетъ сдлаться украшеніемъ нашихъ конюшенъ?
— Первымъ алмазомъ, государыня.
— Посмотримъ этотъ алмазъ.
По знаку Бирона, старикъ-казакъ вывелъ подъ уздцы жеребенка-двултка караковой масти. Опираясь на руку герцогини Биронъ, Анна Іоанновна спустилась внизъ на арену. За государыней поднялись съ мстъ и другіе, въ томъ числ также Анна Леопольдовна съ Юліаной и Лилли.
Да, то не былъ обыкновенный жеребенокъ, а прелестнйшая, одушевленная картинка! Подъ лоснящеюся, какъ атласъ, темно-гндою шерстью играла, казалось, каждая жилка. Ни секунды не зная покоя, лошадка переминалась все время на всхъ четырехъ ножкахъ, точно выточенныхъ геніальнымъ токаремъ, и каждымъ такимъ движеніемъ выказывала гармоничный на диво складъ всего тла. Но изящне всего была все-таки головка, на которую была накинута легкая, какъ бы игрушечная уздечка изъ красныхъ ремешковъ, богато выложенныхъ серебромъ. Задорно вскидывая эту чудную головку, жеребенокъ прялъ ушами и поводилъ кругомъ своими большими, умными глазами, словно говоря:
— Любуйтесь, господа, любуйтесь! Такой красоты никто изъ васъ вдь еще не видывалъ, да никогда боле и не увидитъ.
— Хорошъ, милый, безмрно хорошъ! — похвалила его государыня. — Уздечка хороша, а самъ того еще краше.
— Уздечка наборная, лошадка задорная, — отозвался съ самодовольствомъ польщенный старикъ-казакъ. — Ни удилъ, ни сдла она еще не вдаетъ.
— Такъ на нее разв еще не садились?
— Пытались наши молодцы, матушка-государыня, пытались, да не дается: всякаго досел сбрасывала.
— Что бы теб, Лилли, попытаться? — насмшливо замтила по-нмецки Юліана.
Слова эти достигли до слуха Анны Іоанновны и напомнили ей первый разговоръ съ Лилли.
— А и вправду не хочешь ли покататься? — сказала она шутя. — Теб вдь и сдла не нужно.
— Подсадите-ка барышню! — указалъ Биронъ стоявшимъ тутъ же рейткнехтамъ на Лилли, выхватывая изъ рукъ одного изъ нихъ плетку. — Ну, что же?
Ослушаться герцога значило подпасть подъ его гнвъ и немилость. Не пришла Лилли еще въ себя, какъ была поднята дюжими руками на воздухъ, и усажена на спину жеребенка; а Биронъ со всего маху хлестнулъ его плеткой. Лошадка отчаяннымъ прыжкомъ рванулась впередъ такъ внезапно, что старикъ-казакъ выпустилъ изъ рукъ поводья. Лилли успла только ухватиться за гриву лошадки и мчалась уже по манежу. Но, сидя бочкомъ безъ опоры для ногъ, она при крутомъ поворот не могла уже удержаться на спин лошадки и чувствовала, какъ соскользаетъ. Еще мигъ — и она повиснетъ на грив.
