рогатица – телёнка,
чай – ложку и сервиз.
Влеченье, тяга к небу,
где Бог прогнавший вон
из дома в хладь планеты.
Ах, если б не огонь,
какой украл с дебютом
тот Прометей для нас!
Нужда в лучах, уюте
дороже спичек, фраз…
Смотритель железнодорожной станции
Будильник рельс тревожит
с тоской смирённый ум.
Вагоны цепи множат,
несясь потоком сумм.
Смотритель, наблюдатель
за гладью трав и шпал,
сонливый маг, старатель,
дорожный аксакал
в оранжевом наряде,
с железною клюкой,
в привычнейшем обряде
глядит на люд изгой.
Как ветеран бывалый,
а мимо – эшелон.
В сезон морозный, талый
он смотрит через сон
на маски, длинь и шири
чугунных спиц и вой
гудков из будки жирно,
как пёс сторожевой.
Жив курс поездок, сметы
под ливнем, меж снегов,
а ход жив и бессмертен,
в отличье от него…
Рыбный фарш
Взрывно ревели пушки
потоком затяжным,
вздымая кверху сушу,
рвя списки послужных.
Так главный чёрт резвился,
плюясь всезверьем зла,
и вшою к трупам шился
так хищно среди сна,
рогатил тишь благую,
копытил целину,
как плеву дев тугую,
им ставя страсть в вину.
И весь зверинец дикий
направив в стан врагов,
срезал им руки, лики,
и множил полк волков.
Искрился хвост питонов
и нёсся кобры яд
из пасти этой злобной.
Кидал акул снаряд
в аквариум, где жили
с винтовками мальки,
портянки, раны шили
одной иглой. Быки
сносили вмиг постройки.
Летел огонь с ноздрей.
Плюясь напалмом горьким,
сметая стойки древ.
Царь-бес кидал шрапнелью,
метая крики ввысь.
Вгрызались в лоб, шинели
осколки-зубы, вниз,
впивались в шеи, щёки
разрывы хищных ртов,
смыкали жизнь защёлки
накровленных клыков.
Так демон веселился
зверями всех мастей.
Он в местность тут вселился
надолго, до смертей…
Так жёг он ночь сухую,
рвы, дзоты, гладь, блиндаж,
то зряча, то вслепую
мешая рыбный фарш…
Фасады
Тут челюсти балконов
хватают снег, листву
и брызги с серых склонов
стены, отдав кусту,
немного вниз отплюнув.
Роняют влажь с губы,
а ветер, резво дунув,
понёс ту нить слюны.
И чавкают так сыро,
песок с бород кроша,
свистят бетонны дыры,
чуть порослью шурша,
травой, порой кустками,
смотря стекольно вдаль.
Худеют, сохнут рамы,
ссыпая краски тальк.
Морщинно сводят жилы,
метель и жар жуют.
Недавно ж юны были,
и вот истленья ждут…
Законы природы
Симметрия счастье-несчастье,
порядок, всеместный баланс
безвластия, рабства и власти -
заведомый божий балласт.
Творенья по нуждам и кодам.
И споры людей нипочём
заветам начальной природы.
Кто жив тлёй, кустом и ручьём,
тот тоже в системе единой,
которой название "жизнь".
Свет, тени, протоки и тина
как общий живой организм.
Искусанных, съеденных, битых
и сытых всеобщий расклад.
Цепей пищевое соитье.
Пред бурей, за бурею гладь.
Союзы комедий, дел, драмы.
Созданья – ответ временам.
Широкий обгляд панорамы.
Какое же место в ней нам?
Старый дворник
Точёный клык кусает
сырую наледь зря,
бурит и лёд кромсает,
очами цель сверля.
Сапожья грубо пашут
всю рыхлость новых пен,
метлой, лопатой машут
иные в пару смен.
Луна своею лампой
наплавила каток,
залив ямищи, ямки
зеркальем средь досок.
В пороше мост, деревья
и площадь, блеск реки.
Зимой природа с ленью.
Домов, ларьков буйки
на выглади замёрзшей.
Стекло всех троп, дорог.
Все ёлки – белый ёршик,
а храм – молочный стог
с медовой, яркой шапкой.
Смех детский и коньки,
с рассветом ало, жарко
им всем. Глаз огоньки.
Лишь труд других потливый
гремит в расчистке гор
невесело, сварливо.
Порой с шестом топор
шинкует бель упорно,
хрустальной корки цвет.
Профессия покорна
всем непогодьям лет.
Всю утра тишь он будит,
рыбачит, взявши жердь,
кряхтя, звенит, гарпунит,
стуча в большую твердь.
Он – дворник лет преклонных.
Снег – волны, валуны.
Титан, что пуще оных,
ждёт яви солнц, весны.
Растворение в нирване
Всмотрись в тишину и покой,
наличье беззвучья и мрак,
в которых ты – тень и изгой,
как в почве (чужой почве) злак.
Проникнись молчаньем травы,
к пространной её немоте,
к несложности. Травы правы!
Прислушайся вмиг к темноте.
Ни звук и ни слог не внося
в заполненность эту ничем,
покорность твори, не прося,
не плача над горем совсем.
Откройся под чистый поток,
отринув кишащий мазут,
который несёт городок
из мяса, машинностей тут.
Забудь всё былое с родным,
и, слившись со всем, распадись,
и снова стань щедрым, одним,
лучами, добром расплодись.
Вникай, пропитавшись теплом,
прохладой, даваемой здесь,
цветочьем, невидимым льном.
Впусти гармоничную смесь
в прощелины, поры и ум,
и Бога в безвидьи увидь.
И только приняв меры сумм,
научишься правильно жить…
Детские дома
Вольеры, рассадники боли,
загоны несчастных и злых,
задверочный ад среди соли
раненьям, не видящим сны,
теплицы забытых детишек,
где каждый – обрезанный куст,
где ласки не будет, излишков,
где груда искусственных чувств,
где будут обноски одеждой,
где племя рычащих, немых,
где слёзно промокла надежда,
где чада для бойнь огневых,
где главный садовник тиранит,
где будет избит соловей,
где мэтры намеренно ранят,
где хищные тени друзей
средь плесени, стай паразитов.
Бой до совершенности лет.
И днями нет смысла грозить им,
ведь ночью не видит Бог бед.
Сникают поэты и леди
до пыли, нижайшей травы.
Бутоны великих наследий
репейником станут, увы…
Подростки
Как тощие птенцы,
буяны, что трезвы,
как глупые смельцы,
как блохи, что резвы,
как блики ярких чувств,
разрозненно легки,
