отсутствуют боль, грусть,
как глина, снег мягки,
их звук – цыплячий шум,
пластичны голос, шаг,
и ум без тяжких дум,
проросты в сорняках,
как бабочек жуки,
как главы без седин,
как жизни без беды,
мальки в потоке льдин,
как слепки с рук родных,
наживки для китов,
в путях всё обходных,
просвет меж облаков,
живёт незнатый сорт,
дород иль недород,
поим вином их рот,
не млеком, свежий род.
Поток сознаний
Вдруг отщёлкнув сваи каменных ног,
нервы канаты и корни родивших,
плавно взлетаю, и слышу, как Бог
тихо зовёт из таинственной ниши.
Голос знакомый. Вне времени я
чисто качаюсь среди лабиринтов,
будто в невидимом племени. Яд
или лекарство из пен гиацинтов
телом владеет и памятью, всем!
Резко спадает солёная плёнка,
взорю я красок неведомых семь,
и растекаюсь, суммируясь тонко.
И созерцая блаженную жизнь,
и на оттенки мелодии глядя,
то превращаюсь в пиранью, то в слизь,
птичье перо, то в комочек помады,
в разное то, чего раньше не знал…
Вдруг ощущаю наличье похожих,
юных и старых пилотов в навал,
тенесплетенье, и снова расхожих…
Это всё души умерших, живых
или готовых чрез сутки родиться?
Сотни картин и сюжетов за миг,
и бессобытие щедро ветвится…
Тут исповедаться надо, молчать?
Молятся тут или просто витают?
В этом покое прозрачном, лучах
стоит забыться, забыть, чего знаю,
или всё вспомнить из прежних веков,
что вмиг замылили, замысел судьбам,
и наносное отринуть от слов,
мыслей и тела, что бренно и грубо?
Вхожий тут в ямы и ушко иглы,
мирно, ни тени, ни звука, курсива,
нет и молчания, тьмы и золы,
нет и цветенья, а всё же красиво!
Сладкие, пресные выдох и вдох.
Тут невозможно-возможно распасться.
Будто паденье в пушистейший мох.
Как невесомистый вакуум счастья!
Будто отплытье на ста кораблях
сотни частей близнецов издушевных.
Да и куда тут на миг не приляг,
мягко-духмяное стелище древних
трав и цветений, но с виду их нет, -
будто мираж для мечты неизвестный.
Кожа – мембрана, весь я – инструмент,
чьих-то касаний. Я – музыка в песне.
Тёплые среды, бесстрастье страстей
и возвышённо-безместное действо,
чудо-сосуд, бесконечье вестей…
Соки цветка – пречудесное средство.
Ленно втекаю в ничто существом,
вижу, как плавятся волны и тают,
как тишина, будто суть-вещество,
всё бестелесье моё обретает…
Круговорот жизней
Горы, метели, расплавы позёмки,
лава листочная, каменный ком,
льдины – застывшие серые лодки,
пламя, ползущее белым снежком,
жжёт их невидимо глазу людскому,
их щекоча языками огня.
Зимние выси, разломы мирского
тайно живут, изменяясь во днях.
Голые ветки – сухие кораллы,
что по весне нитевидно живут,
но по июлю дадут плоды ало,
а в ноябре без сраженья умрут.
Быт переменчив единых законов.
Вышли из низа, взросли, пали вниз.
Но по дождю, солнцу встанем мы снова.
Год, день и месяц, как новая жизнь.
Преклассная
Чарует твоя красота -
имеет волшебье и лад,
на кою цари, босота,
плебеи дурманно глядят.
Узорны поступки и речь.
Средь старостей ты молода,
средь зрелых – изящности плеч,
средь юности – сочно-спела.
Певуньей превольно поёшь,
не знаешь плененья в узде,
кудесницей нити плетёшь,
танцуешь принцессой везде.
Мила твоя каждая длань,
в зрачках опьяняющий круг.
Как юная, стройная лань
средь стада линяющих сук.
Когда ты вдали иль стоишь,
я сердце душой тереблю.
Всю тьмищу собой озаришь!
Ещё чуть, и я полюблю!
Просвириной Маше
Неродившийся
Ты был бы воином разудалым,
иль инвалидом за окном,
боксёром, чьи сильны удары,
дворовой девкой за углом,
портовым пьяницей горячим,
певцом, сказителем поэм,
царём, гоняющим подьячих,
холопом, что услужлив, нем,
бунтарской искрой революций,
иль самым рьяным палачом,
иль не дожил бы до поллюций,
иль одарённейшим врачом,
маньяком, рубящим умело
в кустах иль целый свой народ,
красоткой с царствующим телом,
иль опозорившей весь род,
Афиной, Вестой иль гетерой,
иль бесталанщиной средь муз,
и с некрасивой, низкой дермой,
соединительницей уз,
геройским, глупым генералом,
отдавшим Молоху весь полк,
иль промышляющей аналом
среди рябых за хлебный клок,
иль самой чистой, светлой леди,
мечтой для мальчиков, отцов,
и от которой были б дети,
прославивших семью творцов?!
Старые хрущёвки
Намятые ливнем, ветрами
прыщавые морды домов,
пронизаны пылью, дымами,
ошпарены солнечным днём,
осеяны стружкою вьюги.
Обрюзгли. Причёсок стога
из шифера. Будто бы слуги,
кулачены бурей в бока.
И всклочены слева и справа
пальто их, что тёрты, грязны.
Щетины фундаментов ржавых
наростами мха поросли.
Скрипящие гнутся в поклонах.
И вшами тут крысы снуют.
Сияют нарывы балконов,
капелью разорванно льют.
Дряхлеют, воняя чуть прело,
открывши беззубые рты.
Подтёки слюны плесневелой
впитались в подгубные рвы.
Шнуров-вен вздуваются гроздья
и лампочек гаснут зрачки.
Таблички отплюнули гвозди,
роняют названия, значки.
А раньше румянились щёчно
кирпичною кладкой основ.
Теперь – остареюще-жёлчны.
Мир – дом престарелых домов.
Захоронение
Не надо гвоздей и стучаний,
и рёва в несущем пути,
и криков о боли, скучаньях.
В покое желаю сойти
я в низшие, хладные низи,
откуда когда-то пришёл,
где стану скелетом и слизью,
где будет без зла хорошо,
где будет так тихо-претихо
среди оземлённых корней.
И будет знамением лиха
шуршанье ползущих червей.
Штыкните лопатами вскоре
бесслёзно, ведь к Богу иду.
