Сегодня действительно был день ее рождения. Дома было пусто, и она решила отпраздновать его с детьми и Бахиревым. Встала с солнцем, на рассвете испекла каждому по булочке в виде птицы. С увлечением лепила из теста хвосты и крылья, мастерила изюмные глаза, украшала перья разноцветным цукатом. В одну из птиц запекла на счастье горячий уголек — кому достанется? Хоть чем-то на минутку развлечь и позабавить человека, не знающего отдыха… Хоть улыбнется.
Корзину с пирогами она поставила в шкаф технологов. Позвонил телефон, она взяла трубку и услышала голос Рыжика. Рыжик сообщал, что получил сейчас пятерку по немецкому языку. Она так обрадовалась, что сияя сказала Сагурову:
— Это Рыжик звонил. У него пятерка по немецкому,
— Какой Рыжик? — Бахиревский.
— А ты тут при чем? Она смутилась:
— Так я же его рисую… Во время сеансов говорю с ним по-немецки. — Она не могла не добавить: — Такой отличный, одаренный, добрый и смелый мальчишка!
— А я пришел тебя огорчить.
— Что?
— Суд восстановил «неубиенного»! Пуговкин явился в цех…
— А как же теперь я? — Она засмеялась: ничто не могло омрачить ее праздничности. — Повисла в воздухе между ЧЛЦ и отделом главного металлурга?
— Как-нибудь устроится.
— Я тоже так думаю…
Бахирев шел разгромленным чугунолитейным цехом. Стена и пол были проломлены. Установка конвейера затягивалась: не хватало то одного, то другого. Одна вагранка была остановлена на внеплановый ремонт. Она все равно простаивала из-за нехватки металла. Как только инструментальный цех прекратил работу над станками для железнодорожных мастерских, стали срываться внеплановые погрузки, обещанные ранее. Заводу грозил металлургический голод. Бахирев решил использовать перебой с металлом для ремонта печей и вагранок. Печи ремонтировались, но программа «горела», рабочие не выполняли норм, и заработки их падали. Даже здесь в чугунолитейном, где Бахирева знали и любили больше, чем в других цехах, он все отчетливее чувствовал и скрытое недоброжелательство и открытую вражду отдельных людей.
Высоченный парень в рубахе, расстегнутой на груди, загородил ему дорогу:
— Товарищ главный инженер! Как же это на заводе поступают с рабочим классом?
Бахирев вспомнил, что видел этого парня раньше у конвейера и слышал его разговор с Сугробиным.
— Это с кем же конкретно? — спросил он, не убавляя шагу.
— А хотя бы со мной.
— А еще с кем? Ни с кем? Значит, вы есть весь рабочий класс?
— А кто же я, по-вашему? Приходишь на работу— тебя не допускают… Безобразничают…
— Вы прогуляли? Значит, не безобразничают, а выполняют мое распоряжение — прогульщиков к работе не допускать.
— Под рабочих копаете? Что ж нам, рабочим, голодать?
Он говорил громко, с явным намерением привлечь внимание окружающих.
— Рабочий класс не прогуливает и не хулиганит на производстве, — отчетливо сказал Бахирев. — В ближайшие дни кончится перестройка цеха, и заработки будут больше прежних.
Один из рабочих отодвинул парня. — Какой ты, Евстигешка, рабочий? Потом спокойно сказал в лицо Бахиреву:
— А что касается посулов, то много вы нам сулите, товарищ главный инженер. Говорите: «Прогрессивка, прогрессивка!» А вон она, — он поднял руку и показал пальцем в потолок, словно там летело что-то. — Вон она, лови ее!
Недовольство нарастало и в других цехах. В моторном цехе приступили к работе со сменным заделом. Огромное количество обезличенного брака заставило прибегнуть к этой временной мере, несмотря на протесты Бахирева.
Была выделена специальная площадка, куда рабочие каждой смены складывали незаконченные детали. На этой площадке Бахирев увидел щуплую фигурку с неприятно знакомыми легкими неверными движениями летучей мыши. «Князь Малютин!» Действительно, это был он. Вызывающе вскинув дряблое лицо, он смотрел на Бахирева.
— Вы здесь?
— Сперва заимейте свою фабрику, а потом увольняйте! — нарочито громко сказал «князь». — Нас с товарищем Пуговкиным по суду восстановили. А вам взыскание за беззаконие. Кадровиков разгонять да производство доводить до ручки не позволят! Рабочие сидят без заработка.
И в глазах у некоторых рабочих снова прочел Бахирев молчаливое согласие с нападками Малютина.
На площадке задела, где вчера еще лежала груда деталей, сейчас было пусто. Башней высился Рославлев.
— Кто растащил сменный задел?.. Кто, я спрашиваю? — громыхал он, перекрывая шум станков.
Одни уклончиво отвечали:
— Не мы…
— Может, другая смена… попользовалась… Другие открыто говорили:
— Взяли. Простаивали, не подали нам детали, а тут лежат рядом недоработанные. Ну и взяли!
Третьи сомневались:
— Мероприятие непривычное. Пока от него одно затруднение.
Малютин подстрекал недовольство:
— Я упреждал. Работать на сменных заделах — дело гиблое… Если на заводе трехсменка, то и неоконченные детали должны передаваться от одной смены другой!
— Я знаю, за что ты ратуешь! — напустился на него Рославлев. — Чтобы свой брак можно, было передать другой смене! Тебе обезличка выгоднее, прах твою душу! А нам необходимо выявить бракоделов. Брака — страшное количество, а кто сделал, не докопаешься.
