Когда провожающие скрылись из виду, Тахгил обвязала нижнюю часть лица шарфом и натянула перчатки, чтобы лиственное кольцо не выдало ее окрестной нежити. Ее одежда — потрепанное походное одеяние, позаимствованное у рыбаков — была щедро, так, что даже голова кружилась от резкого запаха, пропитана лавандовым маслом, прощальным даром Бетони и Соррель. Уж верно, ни один злобный дух не мог бы распознать запах сквозь столь сильный аромат… или поздно прятаться? Во время передышки в деревне она невольно ослабила бдительность. Передумав, девушка сняла шарф. Подобная маскировка скорее привлечет внимание, чем собьет с толку соглядатаев. Неизбежная дорожная грязь скроет черты беглянки куда более надежным и менее подозрительным образом.
Одолженные в деревне лошади изрядно облегчали путешествие. Три из них принадлежали Эрроусмиту и его сестрам, четвертую ссудил водный староста. Щедрый жест — и путницы испытывали искреннюю и глубокую благодарность. Было условлено, что Эрроусмит пригонит всех четверых скакунов обратно, когда благополучно проводит гостий до места назначения.
Глава Деревни стал бы весьма желательным прибавлением к маленькому отряду — вот если бы только в этих краях его не знал каждый встречный и поперечный! Вести о том, что он ускакал куда-то в обществе трех молодых девиц, наверняка привлекут внимание любых шпионов и соглядатаев. В обществе столь заметного и известного лица беглянкам будет куда труднее сохранять инкогнито.
— Ваши сестры едва не утопили вас в слезах, — заметила Тахгил Эрроусмиту, когда кони их поравнялись. — Вы ведь скоро вернетесь — через два, от силы три дня. Откуда столько горя? Видно, они без памяти любят вас.
— Именно это я и сказал сестрам, да и всем остальным, — ответил молодой человек. — Либо я вернусь через два дня, либо моя лошадь вернется без меня. И если они увидят привязанный к уздечке пучок водорослей, пусть знают, куда я ушел.
Он направил коня еще ближе к девушке и заглянул ей в глаза.
— Не бойтесь, — промолвил он. — Сестры мне все рассказали. И по кольцу у вас на пальце я вижу, что вы помолвлены с другим. Я не стану навязываться вам силой.
Он щелкнул поводьями и поехал чуть впереди.
Тахгил видела, чего стоили Эрроусмиту эти слова, и сердце ее переполнялось состраданием. За одну эту сдержанность она могла бы почти полюбить его.
Дорога, ведущая к северу, осталась здесь с незапамятных времен — теперь лишь узкая тропа, выбитая по склону холма. Называлась она Длинной Дорожкой. Медленно, но неуклонно она шла в гору. Местность здесь была не такой зловеще-дикой, как прежде. Плавные очертания долин порой поражали спокойным величием, порой — красотой, но горы не превышали двух тысяч футов. А над головой нависало небо — такое огромное, что земля внизу казалась лишь жалким ободком, рамкой, очерчивающей границу пенящихся облаков и омытого солнцем синего простора.
Поросшие густыми лесами холмы охраняли зеленые долины, где журчало множество ручейков, в траве желтели примулы, а из расщелин в камнях выглядывали раскидистые папоротники и розовая наперстянка. На дальнем склоне, точно одинокий часовой, врос в землю высокий валун, изрезанный древними рунами. Любящие, но жестокие ласки дождя и ветра давным-давно смягчили очертания некогда резких и отчетливых каменных граней. В вышине парил на восходящих потоках воздуха горделивый сокол.
— Мы движемся вдоль Кингсдейлского ручья, — сообщил Эрроусмит, — мимо Пахтовой ложбины. Потом вдоль Инейки, Трясомшанки и Остролистенки.
Длинная Дорожка вошла под своды колдовских вязов и осин. Хилые стволы, тонкие серые черточки, испещренные пятнышками солнечного света, поддерживали туманную дымку листвы. В расщелинах и развилках ветвей столько лет скапливались и разлагались опавшие листья, что теперь на этих богатых плодородных наносах привольно росли лишайники, мхи и папоротники. Меж стволов розовели цветы валерианы, лесного шалфея и ранних орхидей. Олени поднимали головы на звук копыт и грациозными прыжками скрывались в чаще. Из-под кустов вспархивали вспугнутые тетерева и перепелки.
Лошади неспешно переходили по мелким каменистым бродам через серебристые ручейки, что кое-где находили себе дорогу под пологом леса. С копыт летели яркие, точно отполированные трехпенсовики, брызги. Из воды, блеща чешуей на солнце, выпрыгивали проворные рыбешки. Деревья клонили к воде длинные ветви, а берега пестрели первоцветами и чистотелом, калужницей и лютиками.
Лес снова сменился лугом, а дорога все так же шла в гору. Вершины гор на востоке были прорезаны блестящими полосами сверкающих на солнце расщелин.
— Там, на востоке, — пояснил Эрроусмит, — срывается с высоких утесов Криводубья Ясеневый водопад. По осени, после дождей, вода грохочет особенно яростно, а деревья кажутся вырезанными из меди. А там, на северо-востоке, взгляните, за склонами Кривого Дымохода начинается долина Шиповника. Все эти долины имеют имена, хотя там никогда не жили люди. Тут только сама дорога и рунный камень сделаны руками людей, давным-давно, а дорога ведет аж до подножия Маллорстангового обрыва.
