– Торг теперь на этом месте вести – всё одно что на жальнике вприсядку плясать, – не выдержав наконец, глухо уронил Казимирович. Словно мысли побратима прочитал. – Сколько храбрых ребят гад проклятый погубил!
– А с чего он все-таки на город напал? – тихо подал голос Терёшка. – Пополз туда, где добычи много? Или просто охота была жечь да убивать?
– Видно, в другом дело, – парень спросил как раз о том, над чем Добрыня сам ломал голову, но в догадке своей великоградец уже почти уверился. – Твари змеиной породы частенько на сокровищах себе логова устраивают. Разлягутся на них – мол, не тронь, мое, а кто меня ограбить захочет, пусть на себя пеняет… У нас в Белосветье сокровища – это золото, серебро да каменья дорогие, а здесь – что?
Обращался Никитич к товарищам, но первым, к чему он клонит, сообразил Остромир. Чародей аж остановился, чудом не споткнувшись.
– Дерево, – выдохнул синекряжец. – То, которое на монеты идет… Ох, а ты ведь, пожалуй, прав, Добрыня Никитич! Так вот почему ящер первым делом к Монетной Роще пополз… Потянуло жадную тварь на богатство, ровно слепня на теплую кровь…
– А под самым боком у Монетной Рощи – Кремнев, – кивнул Добрыня. – Вот гад и решил город в золу превратить. Чтобы от людишек поблизости и духу не осталось да чтобы на его сокровища не зарились.
Воевода всю дорогу до столицы гадал, какой окажется встреча с придворным чародеем Николая. Представлял его почему-то осанистым величавым старцем, а оказался Остромир щуплым, близоруко щурящимся и донельзя усталым. Лет всего-то сорока на вид, хотя у чародеев определить возраст на глаз непросто. Ни за что не скажешь, что у этого тихого мягкого книжника в трудный час хватит спокойного, непоказного мужества на троих дюжих вояк – и еще останется… А вот почему синекряжец за семь лет так и не раскусил близнецов, Никитич понял быстро. Среди волшебников-добронравов то и дело попадаются искусники с золотым сердцем и пытливым умом, влюбленные в свое ремесло до беспамятства. При этом они настолько далеки от житейской суеты, что диву даешься. Чарами, если надо, гору сдвинут, а спроси, какого цвета глаза у родной матушки – растеряются. Подслеповатые, и не только в прямом смысле слова, хоть и умницы. Остромир из таких и был.
Но то, что во время боя с чудищем Добрыня пустил в ход какую-то совсем незнакомую в Синекряжье волшбу, учуял советник Николая мигом. Великоградца он сходу записал в друзья своего бесшабашного государя, рассудив просто: мол, кому же еще царь Гопон мог доверить тайну врат, ведущих из Синекряжья в Белосветье? А для всех прочих придумывать объяснение, кто такие Добрыня и Василий, пришлось быстро и наспех. Выдал царь-богатырь русичей за доверенных людей воеводы Годослава, несущих службу в дальней горной крепостце. Дескать, живет рядом с ней знахарь-отшельник, большой силы кудесник – он-то и заговорил стрелы против тварей из Червоточин. Так, мол, и одолели страшного ящера.
Забросать спасителя столицы целым ворохом вопросов Остромира так и подмывало, однако он хорошо понимал, что ответит Добрыня далеко не на все. Воеводе тоже о многом хотелось расспросить кремневского чародея, только вот времени на это не было. Может, Николай из Бряхимова уже полки к баканской границе выдвинул и вот-вот над югом Золотой Цепи встанет пожар… Распорядиться, чтобы погибших защитников Кремнева достойно проводили в последний путь, – дело необходимое, и Прова можно лишь уважать за то, что он, не успев даже пот с лица отереть, занялся этим самолично. Но как только отряд вернется в детинец, надо собираться в Алыр, не тратя ни единого лишнего часа.
– Ну вы оба и нашли, о чем гадать… Сдохла тварь – и сдохла, туда ей и дорога! – Пров не особо-то и прислушивался к разговору: смотрел в другую сторону, туда, где на краю площади, у развалин, плотной кучкой столпились люди. – Гляньте вон лучше – никак стряслось чего?
Вслед за алырцем в ту сторону повернули головы все остальные, а мигом позже над площадью разнесся заполошный крик:
– Госуда-арь!..
Запыхавшийся детина в прожженном зеленом кафтане подбежал к Прову и торопливо поклонился царю.
– Государь! Велезорича нашли!.. – стражник никак не мог отдышаться, грудь у него ходила ходуном. – И еще… там под завалом… кажись, живые есть!..
Ни Пров, ни Остромир впопыхах не успели рассказать великоградцам, что Годослав, кремневский воевода, был богатырем, но Добрыня понял это сразу, едва увидел полузасыпанный битым камнем труп жеребца под алым чепраком. Оказался жеребец дивоконем. Не таким огромным, как Бурушко и Серко, но определенно конем богатырским. А его хозяин, чье изувеченное тело застыло рядом в луже засохшей крови, ростом не уступил бы Казимировичу. Могучий, плечистый, темнобородый, облаченный в вороненый пластинчатый доспех и усыпанный самоцветами шлем с длинной кольчужной бармицей. С первого взгляда видно, что при жизни он был отменным бойцом.
Тяжкая потеря для Николая. Воевода Годослав успел ему стать такой же надежной опорой, как и Остромир… хотя тоже не заподозрил, что царь Гопон един в двух лицах.
