– Бермята весной пристройку к корчме сделать задумал и подворье наше сторговать хотел, – Дубравка опустила взгляд. – Тятька уперся: за такие гроши, мол, избу не продам. Тогда Бермята и посулил, что нас все равно отсюда выживет… А теперь мне за тятьку и вовсе страшно. Он ведь слово свое сдержит – пойдет к Заклятой Осине, не отговорю я его. А коли там и правда злой колдун сидит?..
Улица перед «Золотым бычком» была пуста. Дакшинская стража, видно, как следует поразмыслила, почесала в затылках, прикинула, стоит ли овчинка выделки – и с великоградскими богатырями решила больше не связываться. Так же думали и в корчме. Как только русичи показались в дверях трапезной, где уже было полно народу, разом смолкли и гул голосов, и стук кружек – и сделалось тихо, как на жальнике. Молчан быстро расплатился с вислоусым корчмарем. Тот едва ли ужом не извивался, стараясь побыстрее выпроводить восвояси чужаков, наделавших такого переполоха у него перед воротами, – и поглядывал на них при этом с откровенным страхом. Точно на заглянувших на огонек волколаков или упырей. Богатыри и Терёшка с подружкой забрали из «Золотого бычка» свои пожитки, Данилович с Яромиром заседлали на конюшне лошадей и вывели со двора, управились быстро, и четверти часа не прошло.
В окошках избы чеботаря, выходивших на улицу, по-прежнему теплился неяркий свет. Огня там еще не задули.
– Эх, мужик, ну какой же ты дурак… – с горечью произнес Молчан, когда они отъехали и от корчмы, и от Онфимовой халупы. – А детишек жаль – не передать как. Захомутает дурня Тьма – что с ними станется? Дубравка у него – ох до чего на дочурку мою похожа, увидел – аж сердце защемило. Быстрей бы уже воевода с посольством покончил – домой тянет, мочи нет…
Это было впервые, когда Данилович заговорил о своей семье. Терёшка с Миленкой и не знали раньше, что суровый великоградец – человек женатый. Теперь стало еще понятней, почему сдержанный обычно богатырь давеча вспыхнул как сухой валежник.
– Успеем еще домой, – выпалил Яромир и вдруг повернулся в седле к Молчану: – Слушай, Данилыч, мы ведь мимо той росстани проезжали. Осина эта, с дуплом – приметная, ленточками обвешанная. Там рядом еще березняк густой, а у дороги – кусты? Помнишь?
Они переглянулись. Все четверо. Как заговорщики.
– Помню, – кивнул Молчан. – В березняке как раз лошадей спрятать можно.
– И кусты для засидки – подходящие, – с жаром поддержал спутников Терёшка. Тревога за Онфима и его детвору волчьими клыками вгрызлась в сердце и ему. – Не облетели еще.
– Воевода нам задержку простит, – уверенно произнес Баламут. – Так едем? Проверим, что там за чародей такой?
Тряхнул плетью со звенящими кольцами и повернул коня первым, не дожидаясь ответа Даниловича.
Дорога к Глохлому озеру, пересекавшая за старыми городскими валами Кулиговский тракт, даже днем выглядела неприветливо. Ездили здесь, видать, не часто, и она, как в песнях поется, давно заколодела-замуравела. Ночью так и вовсе навевала жуть – узкая, стиснутая с двух сторон частоколом леса. Сам лес, ее обступивший, тоже показался Терёшке тут, у росстани, каким-то притихшим, сжавшимся и напуганным. Странным было и то, что не ощущалось вокруг присутствия мелких лесных духов – листовиков, моховиков, ягодников да кустинов, которые должны были с настороженным любопытством наблюдать сейчас за нагрянувшими в их владения среди ночи людьми. Словно вымерло всё окрест. Над безлюдным трактом стелился, выползая из подлеска, белесый туман. Но небо было ясным, тучи разошлись, и над верхушками деревьев мерцали звезды – холодные, как колючие льдинки.
Зато поблизости в березняке и точно нашлось, где спрятать лошадей. Ни привязывать, ни спутывать их богатыри не стали. «Если что, позовем коней на подмогу, – пояснил Молчан озадаченным Терёшке и Миленке. – Они услышат».
Загадочная осина торчала прямо у дороги. Высокая, дуплистая, наполовину высохшая – и очень старая. Живых веток в кроне уцелело немного, да и с тех почти все листья уже осыпались. Те, что еще не облетели и слабо трепетали-дрожали на знобком ночном ветерке, сейчас тоже казались черными, а местами облупившаяся серая кора ствола – белой и пористой, словно вылизанная временем, дождями и ветром кость. Щель дупла темнела как раз там, где кряжистый ствол разделялся на семь толстых сучьев, а походило оно на слепую, мертвую глазницу, зияющую на месте давно вытекшего глаза. От Терёшки не укрылось: Миленка вздрогнула, когда они подъезжали к перекрестку, – и быстро отвела от дерева взгляд.
– Оно внутри трухлявое совсем, – шепнула внучка знахарки и поежилась. – Почти мертвое уже. Толкни – и свалится… Ровно из него кто едва ли не до капельки жизнь выпил.
На высоте человеческого роста на нижних ветках Заклятой Осины, обломанных, полузасохших и покрытых древесными лишаями, были повязаны выцветшие, разлохмаченные непогодой тряпицы и ленточки. Трепыхался их на ветру не один десяток. Видать – дары приходивших сюда за помощью.
