– Мы можем добавить два легиона к нашим силам, если возьмем в оборот Квинта Оппия из Киликии, – сказал он Манию Аквилию. – Я пошлю в Тарс и велю Квинту Оппию приехать в Пергам для переговоров о судьбе Каппадокии. Оппий – только пропретор, а я – проконсул. Он должен мне подчиниться. Я скажу ему, что мы планируем сдерживать Митридата, кусая его сзади. Мы будем нападать на его тылы. Это лучше, чем вторгаться в Каппадокию.
– Говорят, – мечтательно произнес Аквилий, – что в Армении Парве больше семидесяти крепостей, снизу доверху набитых золотом Митридата.
Но Кассий был человеком из военной семьи, любящим войну, – и сбить его с военной мысли было нелегко.
– Мы вторгнемся в Понт в четырех разных местах по течению реки Галис, – с горячностью продолжал он. – Армия Вифинии справится с Синопой и Амисом на побережье Понта Эвксинского, затем продвинется вглубь страны вдоль Галиса. Это обеспечит их фуражом, там его будет в изобилии, и это очень важно, так как у них большая конница и много вьючных животных. Ты, Аквилий, возьмешь один мой легион наемников и нанесешь удар у Галиса в Галатии. Я же поведу отряды ополчения вверх по реке Меандр во Фригию. Квинт Оппий может высадиться в Атталии и пройти через Писидию. Оппий и я выйдем к Галису так, чтобы оказаться между тобой и вифинцами. Когда на пути Митридата встанут четыре армии, он придет в отчаяние и не будет знать, что ему делать. Он ничтожный царек, дорогой мой Маний Аквилий! Золота больше, чем солдат.
– Он обречен, – отозвался Аквилий, улыбаясь, все еще думая о семидесяти крепостях, набитых золотом.
Кассий нарочито откашлялся.
– Есть кое-что, о чем нам надо подумать, – сказал он совсем другим тоном.
Маний Аквилий насторожился.
– Да? О чем?
– Квинт Оппий – из старой команды: «Да будет Рим!», «Честь превыше всего». И думать забудь о том, чтобы заработать на стороне, добыть немного денег пусть даже слегка неприглядным способом. Мы
Аквилий хмыкнул:
– Тем паче мы должны действовать!
– И я так думаю, – довольным голосом ответил Гай Кассий.
Пелопид старался не обращать внимания на пот, катившийся по лбу и уже подобравшийся к глазам, и держать руки в таком положении, чтобы дрожь не была видна человеку на троне.
– И тогда, великий царь, проконсул Аквилий прогнал меня, – сказал он в заключение.
Царь и бровью не повел. Выражение царского лица не менялось на протяжении всей аудиенции, оно оставалось бесстрастным, невозмутимым, равнодушным.
В свои сорок лет, удерживая престол вот уже двадцать три года, царь Митридат VI, прозванный Евпатором, научился скрывать все свои чувства, за исключением крайнего негодования. Нельзя сказать, что новость, которую принес Пелопид, не разгневала царя – просто эта новость не была неожиданной.
Вот уже два года, как он жил в атмосфере все крепнущей надежды. Надежды, родившейся в тот день, когда он узнал, что Рим вступил в войну со своими италийскими союзниками. Инстинкт подсказывал, что пришел его час, – он даже не побоялся написать Тиграну, предупредив своего зятя, чтобы тот был наготове. Когда пришло известие, что Тигран поддержит его в любых замыслах, Митридат решил, что теперь непременно должен изнурить Рим в этой войне. И тогда он отправил послов к италикам Квинту Поппедию Силону и Гаю Папию Мутилу в новую столицу италиков, предложив им деньги, оружие, корабли и даже войско – приумножить их собственное. Но к его изумлению, послы вернулись ни с чем. Силон и Мутил с негодованием и презрением отвергли предложение Понта.
– Передай царю Митридату, что раздор Италии с Римом не его дело! Италия не станет помогать никому из чужеземных правителей против Рима, – был их ответ.
Словно уколотая улитка, понтийский царь затаился, послав Тиграну Армянскому приказ ждать, поскольку время еще не пришло. Придет ли оно вообще когда-нибудь, спрашивал он себя, если даже Италия, отчаянно нуждающаяся в помощи, дабы выиграть битву за свою свободу, свою независимость, могла так по-варварски укусить руку, дружески протянутую Понтийским царством и сыплющую воинскими щедротами.
Теперь он колебался, опасаясь принять решение: как бы не пришлось потом отклониться от него. Моментами он был убежден, что пришло время открыто объявить войну Риму, но в следующую минуту уверенность покидала его. Снедаемый сомнениями, он никому не выдавал своих чувств. Понтийский царь не мог иметь доверенных лиц и чрезвычайных советников, он не доверял даже своему зятю, который и сам был выдающимся царем. Двор Митридата пребывал в апатии, никто не мог сказать с уверенностью, что мучит царя, каким будет его следующий шаг, рассчитывать ли им на войну. Никто не хотел войны, и все приветствовали бы ее.
