Я с неудовольствием подумал: ну что за детский сад. Тем не менее поставил чайник, подержал конверт над паром. Дело было привычное — с детства. Мама, разбирая переписку с иностранными издательствами, приносила пустые конверты: длинные, с красавицей английской королевой, квадратные, с американским флагом; я отпаривал их над кастрюлей, нежно поддевал пинцетом марку и сушил. Потом проглаживал горячим утюгом и прятал в кляссер; все завидовали моей коллекции.
Под нестандартной маркой, в честь юбилея милиции, обнаружилась карандашная записка. Мельчайшим почерком (мама называла такой — иезуитским). Я порылся в мамином столе, достал тяжёлую чёрную лупу, с помощью которой мама разбирала выкройки, и прочитал:
Инструкция
1. Если к Вам приходят с обыском, ведите себя вежливо и твёрдо. Не раздражайте и не раздражайтесь.
2. Постарайтесь молча помолиться: 90-й Псалом, Отче наш, Царю Небесный, Богородичен, Трисвятое, Иисусова мол. (12 раз), Господи, помилуй (40 р.).
3. Попросите предъявить повестку. Читайте повестку внимательно, выполняйте всё, что в ней написано, но отказывайтесь подчиняться устным распоряжениям (напр., ехать в отделение без второй повестки, на допрос), всё время повторяйте «я законопослушный гражданин».
4. Сверяйте опись с книгами или вещами, отобранными у вас для изъятия.
5. Настаивайте на том, что Вы не занимались антисоветской агитацией и пропагандой (ст. 70 Уголовного кодекса РСФСР) и распространением заведомо ложных измышлений, порочащих советский строй (ст. 190.1).
6. На допросе отвечайте только на те вопросы, которые указаны в повестке (если Вы привлечены как обвиняемый — вопросы только по статье, если как свидетель — только о том, чьё дело упомянуто в повестке).
7. Непрестанно повторяйте про себя:
Всё это было так странно, с такой напускной таинственностью, что я написал раздражённо, о чём впоследствии пожалел.
17 мая 1979 г.
Москва
Ничего не понял. Для чего мне это? И кто Вас просил передать? Отче, умоляю, перестаньте изъясняться экивоками. Пишите прямо, я же не десятиклассница.
20 мая 1979 г.
С/х «Новый мир»
Ладно, постараюсь «в лоб». Нам всем предстоят перемены. И, как представляется, довольно скоро. Какие именно — об этом напишу потом, сейчас ещё рано. С любой точки зрения рано. Просто — живите и помните, как призывает нас некий писатель.
о. А.
Мы сидели рядом с мамой и молчали. Нам было хорошо на сквозняке — молчать и думать. Маме про разложенный пасьянс и олимпийскую Москву, мне про то, что машинисток следует пороть — в каждой строке опечатка. На пузатом холодильнике «Саратов» бурчал трёхпрограммный приёмник — в чёрном пластмассовом корпусе с белой решёткой.
«На соревнованиях по гребле на байдарках и каноэ на олимпийском гребном канале в Крылатском наши олимпийцы получили весь комплект медалей. Одну золотую, две серебряных и бронзовую. Советские спортсмены первые в большом олимпийском зачёте…»
Мама по утрам всегда включала радио, а вечерами — параллельно — телевизор. Она не различала слов; ей нравился спокойный ровный шум, производимый этими приборами; в тишине ей было неуютно. А я презирал рафинадного Паулса, ненавидел Пахмутову с Добронравовым, меня корёжило от бодрых репортажей. Поэтому мы договорились: радио бурчит всегда, но еле слышно.
После олимпийских новостей зазвучал лакированный голос:
Песня была новой, незатёртой; в ней звучал неподдельный восторг; я почувствовал себя нехорошо. Этот выплеск бодрячкового идиотизма, этот гимн восхищённой бессмыслицы должен был понравиться моим тогдашним современникам — вот и мама с удовольствием прислушалась, замерла с приготовленной картой. А я ренегат и отступник; я не верю прогрессу; я ненавижу этот беззаботный бред.
— Если хочешь, можешь выключать, — внезапно предложила мама.
— Мама! Дай я тебя поцелую.
Телефон зашёлся в падучей. Маме очень хотелось ответить, но она уступила это право мне.
— Котик?
— Муся, погоди секунду.
Мама выпрямила спину, замерла. Я перебрался к себе. Боже, какая же тут душегубка; пот заливает глаза.
— Да, Муся, слушаю.
