— Что значит — «Муся, слушаю»? Я же чувствую, что-то не так. Что вчера с тобой произошло? Отвечай мне, пожалуйста, честно.
— Ничего не случилось, я просто…
— Котя, ты кого обманывать решил? Меня? Ведь сначала было хорошо?
— Сначала было.
— И?
— Борька у тебя отличный.
— Да, отличный. И?
— Папа смешной.
— И? Давай уже, рожай.
— Мама молчаливая.
— Да, я характером в папу. Да, красотой в маму. Ты долго будешь увиливать? А? Ты когда целовался, у тебя в одну секунду губы стали деревянные. Я уснуть не могла, ночью тебе позвонила, но Наталья Андреевна сказала, что ты спишь.
— Ночью?! Это даже интересно.
— Неужели не сказала?
— Не сказала.
— Не любит она меня. Ты, кстати, ей журнал отдал?
— Нет ещё. Сейчас договорим, и передам.
— Как мы будем с ней, не понимаю…
— Я тоже многого не понимаю.
— С этого места поподробнее, пожалуйста.
— Слушай, Муся, ну кончай. Ну правда, это не из-за тебя. И не из-за твоих родителей. То есть из-за них, но не совсем.
— То есть?
— То есть после разговора с Виктором Егоровичем я задумался.
— Та-а-ак. И о чём же мы думали?
— О том, что он во многом он прав.
— И какая она, эта правда? Что я вся такая из себя, мне то подавай и это? Котя, ты чего, совсем того? Я же сказала вчера — мне много не нужно.
— Муся, тебе нужно много. Просто ты сама не замечаешь.
— Да что ты знаешь о людях, Ноговицын? Ты книжный червячок, грызёшь в обложке дырочку и смотришь…
— Спасибо, Муся.
— Ты меня не так понял.
— А по-моему, так. Извини, я должен телефон освободить.
— Ну конечно, ты же в телефонной будке, там очередь, тебе в окно стучат.
— Всё, Муся, прости, не могу.
Я рассердился. Не столько на Мусю (ничего особенно обидного она мне не сказала), сколько на себя самого. Это было классовое чувство — острое, как в презираемых со школы книгах, от романа Чернышевского «Что делать» до повести Горького «Мать». Мне не должна была понравиться торговая квартира Мусиного папочки; понравилась. Я должен был испытывать презрение к холёному начальству; не испытывал. Но главное было в другом. Я не имел ни малейшего права стыдиться нашей с мамой нищеты. И, однако, стыдился. И это было настоящее предательство и подлость.
Я попытался снова приступить к работе, даже отыскал какую-то ничтожную ошибку в описании «Вопросов философии», но сосредоточиться уже не смог. Вернулся к себе, стал бессмысленно смотреть в окно. Мальчишки во дворе играли в банку. В центре детской площадки лежал невшибенный кирпич, двойного размера (стащили со стройки). На кирпиче — консервная банка, судя по всему, из-под сгущёнки. Игроки в домашних тренировочных штанах и драных кедах вставали в раскоряку, изгибались — и швыряли палки из обломков клюшек; если попадали, получали право сделать шаг вперёд; промазав, не двигались с места.
— Мам, а мам? — крикнул я.
— Да, сы́ночка. — Мама вошла виновато; она ждала вопроса о ночном звонке.
— Тебе там Муся журналы попросила передать.
— Какие журналы?
— Про моду, там какие-то выкройки есть. Погоди минутку, я достану.
Мама со священным трепетом взяла разноцветную пачку журналов, как дьякон принимает кадило из рук настоятеля. Присела на мою кровать, перелистала. Долго изучала снимки с худощавыми моделями; развернула выкройки, поводила пальцем по заумным чертежам, напоминающим астрономические карты. Вдруг произнесла задумчиво и ни к кому не обращаясь:
— Смотри-ка, моды возвращаются…
И вдруг замерла, уставившись в точку. Я знал это состояние; ничего страшнее в детстве я не видел. Когда я приносил из школы двойку, мама вспыхивала, тут же мертвенно бледнела, безвольно садилась на стул и бессмысленно смотрела в пустоту. Глаза и щёки становились мокрыми, солёными; я бросался к ней, пытался целовать — не помогало.
— Мам, ну ты чего?
— Нет-нет. Я ничего, — ответила мне мама, а сама беззвучно плакала, не утирая слёз.
— Ты зачем ревёшь?
— Я не реву, я не реву.
И продолжала плакать.
Я не знал, что мне делать, но, к счастью, снова зазвонил телефон.
— Котя, я тебя люблю. Очень-очень.
И Муся повесила трубку.
Мама успокоилась и побежала пылесосить коридор; к часу я покончил с картотекой и туго набил офицерский планшет, подаренный отцом на день рождения. Сунул отксеренное «Новое Средневековье» (Сумалей одолжил на неделю — он был почитателем Бердяева) и молитвенник. Все тексты я знал наизусть, но приятно было раскрывать молитвенник в метро и молиться посреди безбожного пространства, возвышаясь в собственных глазах.
Я уже возился в коридоре, как снова затрезвонил телефон.
Голос был странно знакомый.
— Алё? Это кто?
— Это я. А это — кто?
— А это я.
— Очень приятно, — я ответил насмешливо, но собеседник был катастрофически серьёзен.
— В общем, подъезжай сегодня в три, сгоняю тусу. Кино будем смотреть: вчера мне вернули кассету.
— Чего сгоняю? И какую кассету?
— Тусу, блин горелый, тусу. Мы же договаривались у Сумалея.
— А-а-а, так это ты?
— А кто ещё? — сурово отвечал Никита. — Запоминай: Кутузовский, дом сорок пять. Квартира сто пятнадцать, на десятом. Живём центрее некуда, напротив Бородинской панорамы, через дорогу, так что заблудиться не получится. Только паспорт прихвати, дом на особом режиме.
