– Как я уже сказал, у меня есть весьма подробное досье на вас. Посему мне известно, что вы обладаете обширными познаниями в естественных науках, в частности изучали химию и фармацевтику под руководством знаменитого профессора Пеллетье. И я убежден, что подобные знания и навыки будут весьма полезны в будущем для охраны правопорядка. – Трейар снова помолчал и продолжил: – Вы не обязаны принимать решение прямо сейчас. Если вам нужно время, чтобы все хорошенько обдумать, мы можем встретиться еще раз через пару дней, и тогда вы дадите мне ответ.
Валантен все никак не мог поверить своим ушам. Время, чтобы все хорошенько обдумать?! Да ведь префект на блюдечке с голубой каемкой предлагает ему полную свободу действий и все необходимые ресурсы для охоты на Викария и для борьбы со Злом, то есть дарит ему возможность продолжить дело, не законченное его приемным отцом! О чем тут думать? Его выбор сделан!
И с глубочайшей благодарностью он незамедлительно дал именно тот ответ, которого префект Трейар ожидал.
Эти строки, только что перечитанные мною, открывают дневник Дамьена.
В тот год, впрочем, не было никакой смены сезонов. В природе словно бы что-то разладилось, и погода сама пребывала в смятении, созвучная нашим заблудшим душам. Весна выдалась унылая – серость, забрызганная слезами. И душа моя, тоже сделавшись серой, непрерывно рыдала. За какие-то несколько недель я обрел память и свое настоящее имя, а потом одного за другим потерял двух самых близких людей – отца и славную мою Эрнестину. Внутри меня бушевала буря: осенние ветра кружились там в безумной сарабанде, не стихали вихри из тех, что за ночь могут раздеть целый лес догола, до последнего листочка. Я был как пьяный посреди всего этого безумия, в моих ушах звучали вой и стенания. Я не мог сомкнуть глаз, не спал ночами напролет, а днем угрюмо слонялся по пустой квартире, снедаемый угрызениями совести.
Невозможно было запретить себе думать о том последнем разговоре с отцом. Я снова и снова прокручивал в голове слишком резкие слова, брошенные нами друг другу. И спрашивал себя, можно ли было избежать той ссоры. С тех пор как отец понял, что воспоминания начали возвращаться ко мне, он постоянно пытался со мной это обсудить. Говорил, что доктор Эскироль высказался весьма категорично: пока Валантен во мне доминирует над Дамьеном, я не смогу примириться со своим прошлым. Мне необходимо сломать выстроенные защитные барьеры, чтобы, как высокопарно выразился психиатр, начался процесс «рубцевания памяти».
Только вот это было невозможно. В глубине души я был убежден, что, пока Викария не постигнет заслуженная кара, Дамьен не сумеет выйти из темного погреба, где я его оставил. Но я не знал, как объяснить это отцу, попросту не находил нужных слов. Это было выше моих сил. А отец, будучи воплощенными добротой и терпением, не мог понять, почему я так упорствую. Адепт научного прогресса, Гиацинт Верн свято верил во всемогущество медицины, и я чувствовал, что он сердится на меня за то, что я отвергаю предложенное им решение.
Когда мне сказали о его смерти, я страшно разозлился на самого себя. Этот человек дал мне все: крышу над головой, образование, имя. Я обязан ему своей нынешней жизнью. И когда он впервые попросил от меня что-то взамен – всего лишь согласиться на лечение, найденное им для меня, – я ему отказал. В тот раз – в последний раз, когда я общался с ним перед его безвременной смертью, – мы расстались почти во гневе. Но я не хотел причинить ему боль. А чего хотел, чего все еще хочу сейчас – и сам не очень-то понимаю. Видимо, слишком глубока была у меня уверенность в том, что я смогу вернуться к нормальной жизни, лишь когда тот, кто стал причиной всех моих зол, будет наказан.
Во дни, последовавшие за похоронами на Южном кладбище, которое отец сам выбрал и давно перенес туда останки своей драгоценной Клариссы, я почти не сомневался, что и сам уйду в вечную ночь, откуда нет возврата. Но этого не случилось. Ночь не пожелала меня принять, или, скорее, я сам ее в конце концов отверг. Надо думать, я обладаю беспримерной жизненной силой, которую не могут отнять у меня и самые страшные несчастья. Как тонущий пловец, достигнув дна, отталкивается от него пятками, чтобы всплыть на поверхность, я сумел вырваться из хватки теней, угрожавших утопить меня во мраке.
