– Долгое время ему была известна лишь часть правды. В первые дни нашей жизни под одной крышей он с величайшим терпением, добротой и заботой сумел добиться, чтобы я рассказал ему свою историю. Но я не мог говорить о Дамьене. Мой разум попросту стер эту часть меня, как впоследствии он стер и все воспоминания о моем пребывании в заточении. Гиацинт Верн тайком от меня начал восстанавливать мою биографию. По самым ничтожным крупицам сведений, которые я сумел ему дать, он нашел дом лесника, где я жил в Морване, затем поговорил с сестрами милосердия в парижском приюте, где меня оставили во младенчестве. В итоге ему удалось выяснить мои настоящие имя и фамилию. Он даже каким-то образом раздобыл выписку о крещении Дамьена Комба. Пролив свет на мое прошлое, которое для меня самого оставалось темным, отец понял, что арест Викария будет тем самым ключом, с помощью которого можно отпереть замкнутые врата моего раздвоившегося сознания. Ни слова мне не сказав, он целых семь лет прилагал все усилия к тому, чтобы выследить монстра. До того самого дня тысяча восемьсот двадцать шестого года, когда случайно прочитанная заметка в газете открыла мне глаза. Осознав, что Викарий жив и продолжает мучить невинных, я испытал второе потрясение, которое разрушило в моей памяти барьеры, возникшие в результате того, первого. Я вспомнил, кто я такой. Отца в тот день не было дома. А когда он вернулся, у нас состоялся долгий и тяжелый разговор, во время которого он мне и признался, что ему давно известна правда обо мне. Тогда я еще не знал, что отец обсуждал мой случай с доктором Эскиролем, но, следуя советам последнего, он сразу попытался убедить меня, что я должен принять свою истинную личность во всей полноте и что я не смогу жить дальше, отрицая собственное прошлое. Вскоре после этого Гиацинт Верн переписал завещание, заменив в нем имя «Валантен Верн» на «Дамьен Комб». Тогда же он сочинил мне то послание, которое из потайной комнаты в моей квартире украл комиссар Фланшар, не сумевший, разумеется, понять его истинный смысл.
Аглаэ покраснела от смущения:
– Боже, а ведь совсем недавно, в том ужасном подземелье, я чуть было в вас не усомнилась!
– Вам не в чем себя упрекать. Все обстоятельства раздутого Фланшаром дела указывали на меня. Однако я до сих пор никак не могу объяснить показания кучера того фиакра, который сбил моего отца на набережной. Если я не был заказчиком убийства, тут все равно есть тайна, и ее необходимо раскрыть!
Аглаэ нежно провела ладонью по его щеке:
– Забудьте хоть ненадолго о тайнах и убийствах. Пусть подождут до завтра. А пока ночь еще не закончилась, воспользуйтесь тем, что от нее осталось, чтобы хоть немножечко поспать.
Без дальнейших рассуждений она уютно прижалась к его груди и закрыла глаза. А он не стал отстраняться, но и обнять девушку не решился.
Неделю спустя Валантен Верн вернулся на улицу Иерусалима, в Префектуру полиции, впервые за семь дней внеочередного отпуска, предоставленного ему руководством в качестве вознаграждения за решающую роль в деле Фланшара и его сообщников, а также для восстановления после ранения. Молодой человек воспользовался этим свободным временем, чтобы еще раз повидаться с Фелисьеной Довернь в часовне Покаяния, что в сквере Людовика XVI. Он сдержал обещание, данное этой отважной девушке, – рассказал всю правду о смерти ее брата. Фелисьена вздохнула с облегчением, узнав, что Люсьен покончил с собой не по своей воле, и Валантен был взволнован до глубины души, слушая ее сбивчивые от избытка чувств, но искренние слова благодарности.
С Аглаэ молодой инспектор виделся почти каждый день. Их отношения по взаимному безмолвному согласию оставались дружескими, однако Валантен, сколь мало он ни был знаком с причудами женской психики, ясно понимал, что прелестная актриса видит в нем больше, чем просто друга, и если она старается этого не показывать и не торопить события, то лишь из уважения к его былым страданиям. Сам Валантен пребывал во власти смешанных чувств, которые вихрем охватывали его всякий раз, когда он оказывался в присутствии Аглаэ. Мозг непрестанно подавал ему противоречивые сигналы. Он испытывал влечение к этой девушке, но для него невозможно было ни обнять ее, ни поцеловать. Порой молодой человек задавался вопросом, как он поведет себя, если Аглаэ сама решится сделать первый шаг. Но не находил ответа. Он совершенно не представлял, как отреагирует на это его тело. И поскольку собственная способность откликнуться на чаяния влюбленной женщины вызывала у него сомнения, он не делал ничего, что могло бы прояснить двусмысленную природу их отношений.
