Я спал на кровати с панцирной сеткой, которая, в отличие от Варвары, непрерывно жаловалась на жизнь и скрипела. От этого скрипа первую ночь я старался лежать неподвижно и почти не спал, но ко второй ночи понял, что Варваре всё это совершенно безразлично.
Я спал на тонком матрасе, чувствуя под ребрами панцирную сетку, но ещё хуже была подушка, такая тонкая, что мне пришлось скручивать из ней валик.
Работала Варвара на ткацкой фабрике в Нечаево. Из дома она уходила в шесть тридцать утра и возвращалась около восьми вечера. Она оставляла мне завтрак, а вечером, в девять, мы садились ужинать. Готовила она быстро и хорошо, но своих талантов не замечала.
Через дом наискосок жил отчим Варвары, пожилой и громкий Валера, которого она иногда навещала. Валера любил стоять у своего забора в грязной рубашке, разложив локти на штакетнике, глядеть на прохожих, хмыкать или харкать им вслед. В этом выборе — хмыкнуть или харкнуть — не прослеживалось системы. Возможно, это получалось спонтанно, и потому выглядело многозначительно.
Увидев меня, он часто и понимающе кивал. Все фразы Валеры были односложными, но тоже сквозили многозначностью.
Мать Варвары умерла восемь лет назад. О своём отце она не говорила. Старая фотография офицера, зажатая в сдвижных стёклах книжной полки, существовала сама по себе. Фотография ссутулилась и торчала загнутым углом, но Варвара её никогда не поправляла.
Первые дни в Филино вернули мою обычную апатию. Не происходило ничего. Я ходил по вымершим улицам и скучал. Поля вокруг Филино были однообразными и жёлтыми. Жёлтый казался старым, безжизненным цветом, который уже никогда не прорастёт зеленью. Жёлтый убил остальные цвета, а потом разлёгся на полях умирать сам.
Не наступило никакого просветления. Не было вообще ничего осмысленного.
Я шёл в Филино, как летят на свет, без сомнений и колебаний. Наверное, я был похож на заключенного, который считает, что главное — отмотать срок, но потом вдруг обнаруживает жуткое равнодушие того мира, к которому он так стремился.
Я возвращался мысленно в 20 октября, в день, когда я ушёл из офиса. Я что-то видел тогда, что-то предчувствовал, и не помнил этого совершенно.
Это предчувствие ушло не сразу. В субботу, когда я заселился к Варваре, я мог воскрешать его, к воскресенью оно ослабло, а в понедельник я едва мог вспомнить первый день путешествия и все его заблуждения.
Если хочешь запомнить сон — запиши его. А я не записал.
Я заставлял себя сидеть на берегу речки Вычи, чёрной и неподвижной. Я заставлял себя не чувствовать холода и всё равно ёжился. Я сидел, пока не начиналась лихорадка. Я старался ни о чём не думать, но мысли толкались изнутри; заурядные мысли о промокшей обуви, о голоде или о том, что когда-нибудь придётся объяснять всё Оле и её родителям. От этих мыслей подступало отчаяние человека, который взял в долг слишком много.
Я воображал, что буду брести подобно монаху по филинской дороги и черпать истину прямо из воздуха. Но черпались лишь заурядные мысли о том, что я всё тот же офисный работник, журналист, рутинщик, и могу обмануть себя иллюзией просветления, но просветления не приходят тем, кто бегал от них всю жизнь. Моя душа потеряла пластичность. Я стал застенчив; я избегал людей, потому что люди задавали праздные вопросы или, что ещё хуже, молчали.
Мной никто не интересовался. В Филино привыкли к приезжим. Тракторист Мирон, прыгая на сидушке трактора, задержал на мне взгляд, но так и не узнал. Пару раз я видел Рафика, который ездил по Филино на грузовике. Комбайн у его дома куда-то делся.
Как-то я пересилил себя и зашёл к Анне Коростелёвой, обогнул её дом и посмотрел на крышу: с обратной стороны дыру перекрыли новым шифером. Я постучал лишь единожды, и когда через минуту никто не открыл, точно вор помчался оттуда по берегу Вычи через заросли скукоженной полумёртвой крапивы.
Раз или два я видел Ивана, того сибиряка, что жил в доме-альбиносе по дороге на филинское кладбище. Иван был единственным, кто узнал меня и поднял руку в знак приветствия.
Как-то в узком проулке я наткнулся на председателя Кожевникова, который скакал через грязь в удивительно чистых ботинках, сжимая под мышкой толстую папку. Увидев меня, он удивился, но спросил лишь, надолго ли я приехал. Я ответил, что сам точно не знаю, он кивнул и пошёл вдоль сухой кромки по краю забора.
От грязи и желтизны, в которых тонуло Филино, мне стало казаться, что я забываю зелёный цвет. Как-то возле школы я увидел ватагу подростков; у них были яркие портфели и такие же пёстрые шапки. От их вида мне стало чуть-чуть легче. Школьники были похожи на нормальных живых людей, впереди у них была жизнь, а бурое Филино вокруг казалось лишь сезонным недоразумением.
На одной окраине Филино была свалка, на другой — железнодорожная насыпь с мазутными пятнами, старой церковью и брошенной нефтебазой. Я курсировал по этому маршруту, как рейсовый автобус.
