Смотровая вышка казалась живописной только поначалу. Обрывки веревок болтались на её балках; я живо представлял, как эти вечные верёвки будут колыхаться здесь в день моих похорон. В кармане болталась капсула с радием.
Не происходило ничего. Вышка и даже церковь напротив не имели скрытых смыслов. Я пытался разбудить в себе журналиста и увидеть в разрушенной церкви некий символ. Но символом она была лишь для заезжих писак, а для самих филинцев, которые видели её с рождения, она была просто зданием, которое большевики разрушили задолго до нашего рождения. Иногда я встречал у церкви школьников, которые лукаво обходили меня и пахли табаком.
Церковь разрушалась без помпы, без обрушенных стен и потёкших внутренностей. Её недуги больше походили на кариес. Она была забыта, но в Филино забытой чувствовала себя половина жителей.
Мы живём в пузыре, стенки которого невидимы и потому непроницаемы. Мы идём вперёд, но ходим кругами. Как проткнуть пузырь? Ограничивает он нас или защищает?
Ночёвка в спальном мешке давала о себе знать лёгким недомоганием, которое почти не сказывалось на мне днём, но мешало спать. Утро казалось тягостным продолжением вечера. Ночью не происходило перезарядки. Патрон оставался холостым.
Иногда я нащупывал капсулу с радием, которую дал Братерский, не испытывая ни малейшего соблазна узнать её вкус. Я носил её в кармане, как носят мелкую монету, которую жалко выкинуть и невозможно пустить в дело.
Какие бы маршруты я не выбирал, я всё время оказывался на окраине Филино, а все окраины Филино были одинаковыми. Кругом была угнетающая бледность и неподвижность; куда бы я ни брёл, я натыкался на труп времени. Дороги грунтовые и дороги асфальтовые казались одинаково бесполезными, потому что идти отсюда было некуда и незачем. Стоя на мостике через Вычу, я провожал взглядом автомобиль, какой-нибудь старый «Жигуль», и никак не мог вообразить причину, по которой он пришёл в движение. Движение в Филино казалось самообманом.
Такую тоску я испытывал лишь раз в жизни, когда после нового года родители уехали на свадьбу друзей в Норильск, а меня перепоручили двоюродной сестре бабушки, которую я звал тётя Светлана. С ней мы поехали на базу отдыха, где зимой было одиноко и скучно. Тётя Светлана смотрела телевизор в компании трёх подруг. Меня она отправлял кататься на лыжах. Крепления были сломаны, ногу перекашивало, поэтому я ходил вдоль лыжни пешком, таща лыжи за собой и периодически оглядываясь, чтобы посмотреть на неровный след их волочения.
Мозаики на стенах столовой изображали счастливых и очень некрасивых людей. Вид одного мальчика в гамашах вызывал у меня неизменную чесотку. Девочку за соседним столом агитировали поиграть со мной, но она была капризна и всегда жаловалась.
Единственным плюсом той поездки было то, что я открыл в себе интерес к рисованию, а потом ещё и простыл. Это позволило прогулять начало четверти.
К концу первой недели в Филино я признал поражение. Я не сдался, но расстался с ожиданиями, которые — теперь было ясно — не сбудутся.
Филино, несмотря на свою историю, было обычным посёлком, и люди здесь перестали задавать вопросы.
Мои дни скрашивало лишь повторное знакомство с Рафиком. С ним было легко. Я заходил к нему и заставал в дальнем конце огорода, где он правил забор, выкорчёвывая гнилые столбы и загоняя в лунки новые, пахнущие стружкой брёвна. Я принимался помогать ему так, будто мы условились заранее. Ещё завидев меня на тропинке, Рафик, стоя в обнимку с бревном, кряхтел:
— Ну-ка, вот тут подерж.
Незаметно я превратился в незаменимого работника класса «принеси-подай». Иногда мне доверяли что-то более сложное, например, отпиливать доски по сделанной Рафиком разметке. Некоторые доски он перепиливал заново, не потому, наверное, что я не попал в его разметку, а потому что его глаз намечал место отпила лучше всякой разметки.
Он никогда не делал события из моих мелких неудач. Работа была для него плетением непрерывной ткани, в которое он вплетал и меня.
Если же я заходил в часы, когда его большая семья пила чай, меня звали за стол как родственника. Мне нравилась его жена, Айва, которая весело шутила и выставляла на стол лучшее варенье. Ей почему-то нравилось, что я захожу в гости. Айва подтрунивала над моей городской беспомощностью. Её забавляло присутствие человека, так непохожего на окружавших её мужчин.
Больше всего мне нравилось ездить с Рафиком за дровами. С этого, в общем, и началось наше новое знакомство. В среду, на пятый день в Филино, я стоял на мосту через Вычу и думал, сколько ещё выдержу в этой дыре. Я услышал лязганье тяжелого грузовика, но не повернулся, потому что все дороги в Филино вели в никуда, все грузовики были призраками, всё движение было иллюзией, звуки — ненастоящими, надежды — ложными.
Грузовик сбавил ход, подкрался ко мне с выключенным мотором, и я услышал голос Рафика:
— Тебя докинуть, может?
Я кивнул.
— У тебя родственники что ли тут какие? — спросил Рафик, когда я устраивался на холодном сиденье, укрытого грязным покрывалом.
— Нет. Я репортаж пишу. Методом полного погружения.
