Мне так больно, что хочется орать. Я устал от боли.
Но, поскольку я знаю, что такие вещи не стоит говорить, умудряюсь промолчать.
Тишину нарушает стук в дверь. Минуту спустя входит моя мать и говорит, что нам пора ехать.
Стэнли отвозит нас домой.
Глава семнадцатая
На следующее утро, встав, я обнаруживаю внизу Баррона – он жарит яичницу. Мама в халате сидит за столом и пьет кофе из треснутой фарфоровой кружки. Копна черных волос закручена в колечки и сколота заколками, а сверху повязан яркий платок.
Она курит сигарету и стряхивает пепел в голубую стеклянную пепельницу.
Кое-чего мне точно будет не хватать,
говорит она. – Ну, конечно, быть пленником никому не понравится, но если тебе так и так придется сидеть взаперти, то уж хотя бы… а, привет, милый. Доброе утро.
Зеваю и потягиваюсь, подняв руки вверх. До чего же хорошо снова надеть собственную одежду, вернуться в свое тело. Джинсы ужасно удобные, старые и поношенные. Не могу даже думать о том, чтобы надеть сейчас форму.
Баррон вручает мне чашку кофе.
Черный, как твоя душа,
усмехается он. На нем черные штаны в обтяжку и остроносые ботинки. Волосы в лихом беспорядке. Глядя на него, можно подумать, что ему ни до чего и дела нет.
Молоко закончилось,
сообщает мне мама.
С благодарностью делаю большой глоток кофе. – Могу сбегать, купить.
Правда? – Мама улыбается и убирает мои волосы со лба. Позволяю ей это сделать, только зубы стискиваю. Ее обнаженные пальцы касаются моей кожи. Хорошо, что ни один из амулетов не треснул. – Значешь, что говорят о кофе турки? Он должен быть черным как ад, крепким как смерть и сладким как любовь. Разве не мило? Услышала эти слова еще в детстве, от вашего деда, и запомнила навсегда. Но, к сожалению, я все равно люблю молоко.
Может, он был из тех краев,
говорит Баррон, возвращаясь к яичнице. Что вполне возможно. Наш дед рассказывал кучу различных историй, чтобы объяснить свой несмываемый загар: начиная с того, что он потомок индийского махараджи или какого-то беглого раба и заканчивая самим Юлием Цезарем. А вот турецкую версию я не слыхал. До сих пор.
А может, в книжке прочел,
говорю я. – Или съел турецкий лукум, а на дне коробки это и было написано.
Какой ты циничный,
мама берет тарелку, сбрасывает в мусорку корки от тостов и ставит тарелку в раковину. – Ладно, ребята, ведите себя хорошо. А я пойду одеваться.
Она проходит мимо нас, слышу, как она поднимается по лестнице. Делаю еще один глоток кофе. – Спасибо,
говорю я. – Что задержал Паттона. Просто спасибо.
Баррон кивает. – Слышал по радио, что его арестовали. Ему есть что сказать насчет заговоров, к которым я лично причастен. Здорово получилось. Конечно, после той речи все поняли, что он свихнулся. И как ты только додумался…
Да ладно тебе,
усмехаюсь я. – Всего лишь немного риторики.
Ага, прям Авраам Линкольн наших дней,
брат ставит передо мной тарелку с яичницей и тостами. – Отпусти народ мой.
Это Моисей. – Беру перечницу. – Что ж, пожалуй, годы проведенные в дискуссионном клубе, в конце концов, прожиты не зря.
Ага,
кивает брат. – Теперь ты настоящий герой.
Пожимаю плечами.
И что теперь? – Спрашивает Баррон.
Качаю головой. Не могу же я рассказать Баррону, что было после того, как я покинул сцену, как агент Джонс пытался меня убить, что он теперь мертв, что Лиле придется уехать. Возможно, ему все это кажется крупномасштабным розыгрышем, шуткой, которую я сыграл с Юликовой.
Думаю, с федералами я развязался. Надеюсь, они тоже развязались со мной,
говорю я. – А ты?
Шутишь, что ли? Мне жуть как нравится быть агентом. Собираюсь долго тащить службу. Стану таким коррумпированным, что про меня в Кэрни начнут легенды складывать. – Баррон улыбается, глядя на меня через стол, и утаскивает с моей тарелки тост. – И еще, за тобой должок.
Конечно,
киваю я. Меня охватывает ужас. – И я расплачусь по полной. Только скажи.
Баррон
косится на
дверь, потом
снова смотрит
на меня. – Хочу,
чтобы ты рассказал
Данике, чт
Ладно,
хмурюсь я. Должно быть, тут какой-то подвох. – И все?
Да, и все,
кивает брат. – Пусть поймет, что я вовсе не обязан был, но все равно помог.
Фыркаю:
Как скажешь, Баррон.
Я серьезно. Ты у меня в долгу, и я хочу именно такую расплату. – Такое выражение нечасто увидишь на лице моего брата. Он кажется до странного другим, словно ждет, что я сейчас дам какой-то ужасно резкий ответ.
Качаю головой:
Без вопросов. Конечно, раз плюнуть.
Брат улыбается своей обычной беспечной улыбкой и тянется за джемом. Допиваю остатки кофе.
Пойду, куплю молока для мамы,
говорю я. – Можно взять твою машину?
Конечно,
брат кивает на шкаф возле двери. – Ключи в кармане пальто.
Хлопаю по карманам джинсов и понимаю, что бумажник остался наверху, под матрасом, там, где я оставил его для сохранности перед тем, как уехал с федералами. – А пять баксов можно взять?
Брат закатывает глаза:
Валяй.
Нахожу его кожаную куртку, роюсь во внутреннем кармане и нахожу сразу и ключи, и бумажник. Открываю его, собираясь достать деньги, но тут замечаю в одном из пластиковых кармашков фотографию Даники.
