«Как все просто для него», — раздражаясь однообразием и покоем парнишки, думал Иван с тайной горькой усладой, что для него-то, Ивана, если женщина — то одна, если чувства — то чисты и до гробовой доски, если человек — то прекрасен.
— Сила… Что за человек, по-твоему, Мефодий Елисеевич?
— Аль не знаешь своего батю-отчима? Слыхал я, будто он, если зайдет в избу, не выгонишь. Спать надо ложиться, а он все сидит, не моргает. А уж если ему приглянется твоя жена, отдай сразу от греха. Мудрый дед один сказывал мне: обвык Елисеич пастись около смирных… Жизнь свою закругляет, мало витков осталось… — Сила сжал плечо Ивана, понизил голос: — Погляди-ка, мой верный Накат знает свой час, потрусил к дубу поиграться. На что хочешь поспорю — не догадаешься, с кем он играет у дупла. Подкрадемся с подветренной ложбины, увидишь чудо природы. Ну? Только никому не проговорись…
В траве извивалось гибкое тело Саурова, крался следом за ним Иван, ничего особенного не ожидая увидеть.
Пес лежал на спине, подкидывал и ловил лапами взблескивающую на солнце темно-стальную ленту.
— Змея… да как он убил ее? — сказал Иван.
— Не дурак он убивать-то. Летось еще щенком познакомился со змеенком. Вот и играет с тех пор… Обоим нравится… Гляди, как она скользит по лапам, а он ласково ее тетешкает… Отползем, нельзя мешать им… с перепугу худо б не было…
Вернулись к копне сена, и Сила забыл о Накате и его ползучей подружке, у Ивана же все еще дрожало что-то под ложечкой.
— Олька замешалась промеж вас, а? — спросил Сауров.
Иван отшатнулся:
— Что ты?! Я так просто.
Развеселым лихим светом обдали Ивана глаза Силы:
— А если она вечерком тут окажется, а?
Немотный потек над Беркутиной горой закат, землею овладевала тишина.
— Ты уж это… Ольку… не силой, не обманом… Уговори.
— Сама она хочет обмануться. Чего мне ее уговаривать или остерегать.
— На часик бы залучить… — с тоской сказал Иван.
— Мне все равно, хоть на вечер, хоть навечно. Да что ты чуть не плачешь? Хоронить, что ли, собрался?
— Ох, может, и хоронить… почем я знаю…
— А ты знаешь, как орлов башкиры ловят? Скумекают решеточку на бугорке, курицу посадят, притрусят травкой сетку-то железную, затаятся в сторонке, тянут кумыс. Орел долго кружит, снижается, людишек высматривает, потом распалится, Падает на дуру-курицу. А взлететь не может — всего-то полметра не хватает простора крыльям.
— Ах, пусть как получится. Я целиком доверяюсь твоей отчаянной… ну дури, что ли.
Дойные кобылы поднимались с водопоя от речки, останавливались на суглинистом пригорке, оглядываясь, ржанием маня жеребят, — те глядели на свое отражение в реке, играя, били по берегу копытцами, пробовали губами горьковатые листья ветлы.
Сила надел штаны, рубаху, сапоги, подпоясался.
Взноровил было на кобыле ехать, но гнедуха не хотела идти впереди жеребенка, а жеребенку по лености только ютиться под брюхом матери. Сила пустил кобылу в табун, и она, раздувая ноздри, поблагодарила его ржанием, а жеребенок затрусил было следом за Силой, но тут же, отпугнутый взмахом руки, вернулся к матери и взялся бегать вокруг, взбрыкивая, распушив хвост.
Сила прошел мимо сурка — ладно он уселся на бугорке и посвистывал. Подсвистнул сурку. У круто вылезшего из земли камня-дичка, крапленного птичьей кровью, нашел Сила своего начальника и учителя Тюменя. Дремал калмык по-стариковски, чутко откинув большую голову на вытертую ложбинку на камне. Видно, тысячелетиями сиживали тут степняки, шлифуя камень затылком. А может, полонянки бились головой…
Для Саурова старик Тюмень был мудрым и добрым. По семейным преданиям, знал, что родич Тюменя вступал в Париж во главе калмыцкой кавалерии на верблюдах и чуть ли не полонил Наполеона.
Травинкой пощекотал в жухлой бороде дремавшего Тюменя. Глаза старика глянули золотисто-узко.
Сила сказал, что дед Демид похитил себе девку в жены, отец Олег тоже выкрал Марту. И ему хочется умыкать девок.
Тюмень знал отца Силы. Из Померании Сауров Олег увез Марту в багажном ящике в Россию. Говорили, будто дело дошло до самого Верховного, он огневался, но потом посмеялся над ушлостью капитана Саурова, не судил, только красный стоп-свет навсегда вспыхнул на военной дороге Саурова. Беленькая Марта, родив Силу, умерла.
— Вон, видишь, Тюмень, на закате из-под малинового шатра девка глядит, а? — говорил, улыбаясь, Сила, прижимая голову старика к своей голове.
— В твои годы, молодец Силай, на меня глядели глаза со всех сторон, не только с заката. Теперь одна из-под ручки щурится, не узнает уж бабука, — указал Тюмень на кибитку, у которой разводила костер его красивая старуха Баярта. — Слушал я левым ухом камень и понял — жизнь человека вот такая короткая, — старик поднял скрюченный палец, потом провел рукой от головы до ног. — И такая большая. Любить и жалеть надо девок. Садись на Тум-Тума, скачи к глазам… Пустишь потом на попас.
Не успел Тюмень моргнуть, а парень уже сидел на коне, дичая лицом, воинственно прямя корпус.
Тюмень довольно поцокал языком.
