— Сауров, мало тебе девок? — Мефодий строго взглянул в лицо Силы. — Она для меня все равно что я сам для себя. Понял? Не дразни меня. У нее есть жених. Ясно? Ты или заходи, или уезжай от окна. Не лошади мы, чтобы стеречь нас. Никакой сообразительности нету. Чересчур широко понимаешь мою доброту.
Сила отъехал за угол.
Сила и сам не знал, что так разломало в душе его привычный порядок, — скучно и бестолково стало ему. Будто туманным утром увидал в степи дерево, а проморгался — былинка тонкая никла от росы. Так и эти люди неузнаваемо двоились в его глазах.
В доме заиграли на баяне, мешая светлые облака с грозовыми, подпуская ножевую недоговоренность в самых сердечных всхлипах. Приглушенный страданием мужественный голос Мефодия едко обливал сердце Силы. И он жалел Ольгу, Мефодия, Ивана, Настю, Андрияна, Тюменя с его подслеповатой женой, жалел коня, сиротски потираясь щекой о его морду. Сел в седло, подъехал к окну попросить прощения: мол, хотел увезти Ольгу или Настю.
Обе они сидели на подоконнике, свесив ноги. Выгибая ладони, поманили Силу к себе.
Мефодий снял со стены ружье.
— Хочешь, Сила, я тебе подарю, а? Нравишься все-таки ты мне. С тобой я молодею и по-молодому шалею…
Все еще не решив, кого кинет на холку коня, но весь изловчившись, чувствуя в себе дикую силу, Сауров глянул в глаза Насти, потом — Ольги. Настя улыбалась обреченно, в глазах Ольги метнулся как бы заманивающий испуг. Тум-Тум прижимал уши, дрожал мускулами спины.
Врастая в седло мускулисто-потяжелевшим телом, Сила потянулся к Насте, но вдруг правая рука как бы помимо его воли схватила Ольгу под грудки. Отринувшись от стены, толкнул Тум-Тума вперед.
Задними копытами конь повалил подгнивший штакетник. Еще яростнее развеселил его лопнувший сзади звук выстрела и горячий скользящий жалящий укус. И он, закусив удила, весь вложился в свистящий ветром бег.
Мефодий выстрелил наугад вдогонку, вроде так, для острастки. «А пусть, дурачок этот к лучшему увез ее… А то чертовщина в голове», — подумал скучно и трезво.
На берегу Сулака за тополями горел костер, тени людей двигались по камышу, по воде. Туда-то и скакал, едва переведя в намет Тум-Тума, Сила. Во рту его медно окислялось. Правую ногу жгло и тяжелило.
— Может, вернемся?
— Я думала, ты с ума сошел, а ты рассудительный, как поп. Вези уж, ладно, — Ольга откинулась спиной к его груди, нервно похохатывая.
На грани тьмы и света осадил коня, спустил на землю девку, беглым туманным взглядом, как тень, прошел по ее лицу.
— Возьмешь меня? — спрашивала она, держась за стремя. — Всех бы девок заменила и еще больше. Сестрой бы была… Я все могу.
— Врешь напропалую. Вертушиха напала на тебя…
— Глуп ты, вот что! Увидала тебя у речки… подошел ты ко мне… я в бобовнике плакала. Парень, не бросай, а? Хочешь, давай встречаться. Никто не узнает, от кого дети… Я мастью почти в тебя, рыжуха.
Припала щекой к его ноге, поцеловала свисавшую руку.
— Не тебя хотел увезти, да уж так случилось.
— Ну, гляди, сатана, не хочешь немятую, потом не гневайся… а быть нам вместе. Пошутила я…
Он выпростал ноющую ногу из стремени, и тогда Ольга встала в это стремя, и конь вздохнул, гудя нутром, строптиво вскинул голову.
И хоть до щипоты в сердце горько было покидать большеглазую, злую и прекрасную в своей тревоге девушку, все же Сила жестко отстранил ее от коня. Но тут же пожалел и насыпал горсть конфет за пазуху.
— Гей, гей! Принимайте гостью!
Из-за карагача вывернулись Серега и Иван. Радость широко раскинула руки, распахнула грудь Ивана. Красив был он в эту минуту надежд и откровенности.
До кибитки Тюменя Сила ехал в дремотном безразличии. Хлюпало в сапоге тепло и липко. Тюмень обмыл ногу, ощупал кости — целы, перевязал.
Молча проводил парня до каменного дома, где жил Сила с отцом и мачехой, пока не закрылась за ним дверь. Про себя Тюмень хвалил парня, поругивая ласково и улыбаясь.
— Молодца! Хороша! Играет кровь…
Сила, прихрамывая, тихо прошел за печку к своей кровати.
На кровати он уже не вмещался, в утреннем сладко-терпком сне стучал мослатой длинной ногой по деревянной спинке, правую поджимал к животу.
Отец, Олег Демидович, умываясь, разминая намотанные до вывиха в кузне руки, по-лошажьему косил глаза на широкую молодую спину сына.
Не по сердцу были ему слишком простецкие зубоскальские отношения сына к Кулаткиным и Узюковой, и он винил в этом не только Силу. Со старшими парень держался по-восточному почтительно и серьезно, языку волю не давал, спросят — скажет, а не спросят — молчит. А тут зарезвился через край. Они забывают о своем возрасте и положении, это — их оступка, а малый-то не должен с ноги сбиваться.
— Разоспался… Большой балбес, пора бы и девок божественным словом в румянец вгонять. Ждут девки.
— Рано ему, растет во сне, потягивается, аж белье трещит, — как всегда Анна защищала парня.
