Мэри Ишал подбирается к его комнате… это лишь мысль, но лишние полчаса не жди, думает она. Руки на ощупь прокладывают ей путь в грешной тьме, пока не отыскивает она его дверь и не открывает ее. Комната проста в ночном багрянце, что озаряет комнату из махонького окна и окутывает его сидящую фигуру. Она томится по глазам его, чтоб освободили они ее от этих грез, какие воют в ночи. Освободили речь ее, бо хочет она теперь говорить, не о том, что было или что видала она, а о всяком простом, об этом мире, каков он есть.
Голос его добирается к ней шепотом.
Склони колени, дочерь.
Затем говорит, мы так долго этого ждали.
Затем говорит, сними одежду с себя, дочерь.
Его слова поражают ее, словно вопрос, на какой нет ответа. Она следит теперь за тем, что пробуждается в его молчании, в его очерке, он встает и движется к ней, черная его фигура не свет Божий вовсе, а непроизносимая тьма, и она не в силах дышать, не в силах двигаться, рука, что тянется коснуться ее плеча, – рука старика, змеиное касанье или клеймо огня, рука его мягка на плече ее, однако же отшатывается она, словно ее ударили.
Он отступает, шепчет, успокойся, дочерь.
Все время прошедшее и последующее замирает в этой комнате, брешь между ними – неведомая пустота, в коей ничто не проявлено и все проявляется, и это голос Божий, ревущий лев, и великое безмолвие природы, брешь между небесами и землею. Долгий миг, и ей кажется, что он промеряет каждую ее мысль.
Говорит вновь, сними одежду с себя, дочерь.
Она чует его достигающее дыханье, он опять приближается к ней, хлеб, молоко и какой-то кислый запах. Чувствует его взгляд без всякой нужды видеть его, а затем он останавливается и отходит к окну. Тянется к лампе и зажигает ее, повертывается и мечет в нее взгляд. Долго смотрят они друг на друга. Она хочет встать с колен, но не может, всматривается в линии, паутиной исчерчивающие его глаза, и задумывается, не настигла ли его вдруг старость, волосы и борода седее обыкновенного, спина самую малость согбенна.
Он говорит, отчего не делаешь, как тебе велено?
Глаза ее отвечают, какое отношение тело мое имеет к моей исповеди? Никогда о таком не слыхала.
Он говорит, ты невежественное дитя, жалкая тварь, червь, отребье, извлеченное из канавы, безбожница и грешница – скажи мне, что знаешь ты о воле Божией?
Ее глаза отвечают, я знаю, что вновь жива, но с волей Божией это может ничего общего и не иметь.
Он говорит, ты жива благодаря мне, я дал тебе эту силу – если б не пришел я за тобой, ты б сейчас была в аду, погибала б ежедневной погибелью. Если б не я, ты б лежала в могиле, те копатели закидали б тебя землей, в рот тебе, в глаза, под груз земли б заточили тебя с грехом твоим вместе…
Он умолкает.
Ее глаза отвечают, так чего Бог хочет от моего тела, коли уже им владеет?
Он говорит, ты ведешь себя так, будто знаешь волю Божию, но воля Его тебе неведома, Бога ты можешь познать лишь через тех, кто вещает от Его имени.
Ее глаза отвечают, я знаю: то, чего хочет Бог, и то, чего хочет человек, не одно и то же. С чего Богу хотеть того же, чего хочет человек? С чего Богу вести себя как человеку со всеми разнообразными скорбями его?
Миг он безмолвствует. Затем говорит, я знаю, нечистый навещает тебя, когда ты спишь, вот почему просыпаешься ты, что ни ночь, от собственного крика.
Ее глаза отвечают, то, чего хочешь ты от меня, грех.
Наконец он отводит от нее взгляд. Говорит, ты пришла сюда за исповедью, но не предлагаешь ее. Принимается медленно опускаться на свой тюфяк, машет рукой, чтоб уходила. Слышит она лишь вздохи старика. Видит себя на коленях, раздумывает, согрешала ли она, раздумывает, почему чувствует в себе столько стыда, дальше ли она теперь от благодати или нет. Вдруг он садится и вперяется в нее, тянется к лампе и ее задувает. Голос его громок во тьме.
Пошла вон.
Звук сильного дождя сквозь тьму – холодная рука, стискивающая ее. И ныне, и присно, и во веки веков[64]. Мысль выпадает из молитвы, пока не остается слышен ей лишь дождь. Она опускает лоб на ладони. Теперь дождь несет в себе звук вечности, несет звук и очертанья других мест, гор и холмов и болот, откуда родом ты, звуки других голосов, взгляды, которые другие люди устремляют на дождь в других местах, и как дождь несет на себе их взгляды, роняет их здесь. Она открывает глаза и вперяется в черное окно, в скрытый дождь, думает она, жизни наши скрыты, и все падает.
Вот когда видит она его. Призрак Барта в дожде.
Наблюдает она, как влечется через двор, едва волоча ноги, Мэри Уоррен, как двигается она сквозь мир, не замечая взглядов, что хлещут ее. Вот Мэри Уоррен подходит к ней, нянча сиротку-ягненка, словно это дитя, поит его из бутылочки, громадные руки ее умело нежны. Она слыхала, как Мэри Уоррен рыдала всю ночь, когда издохла мать ягненка. Мэри Уоррен тихонечко тянет ягненка за розово-белые ушки, и ягнячьи черные глазки-пуговки закрываются от восторга. Она стоит и смотрит на Мэри Уоррен, и внезапное знание осеняет ее. У Мэри Уоррен когда-то было дитя.
