Эк тетка говорит теперь с ней, и Грейс не знает, куда девать глаза, бо куда тут посмотришь, думает она, смотреть на здоровенные теткины ступни не стоит, не стоит и на голову ее смотреть, потому что Колли нашептывает ей, что в голове той битком пауков, и хочется смеяться, хотя от одной этой мысли делается неловко, и в любом разе как тут смеяться, если кругом убивцы?
Люди эти, слышит она слова Паучицы. Ходят по моему полю, чтоб надо мною покуражиться, стреляют беззаконно моих диких кроликов, Майкели́н этот и полубрат его. Застала его тут давеча у меня во дворе. Прямо тут, где ты сейчас стоишь. Сказал, ищет собаку свою, но собака у него вот такая большая. Палку с собой носит терновую. Лупят мне в окна, когда я сплю. Стучат в дверь. Таскают у меня припасы. Воруют овощи и травы. Двух кур у меня недостает. Они такие в этом ловкие. Она оборачивается и показывает на дальнюю хижину внизу пригорка. Тех остальных нету, Коннов-то, убрались куда уж им там убираться. У них манеры получше были, держались наособицу, но веры у них не было никакой, а потому подмога Божья с порога их ушла.
Она вручает Грейс жестяную лампу и показывает на сарай.
Возьми с при́ходу налево на полке мешок, набей соломой. Спать можешь в доме, при псине. Он кошка, а ты мышка, вот что он себе подумает. Ты мышка, что пьет кошкино молоко.
Она стоит в дверях сарая, увязшая в студне мыслей, смотрит в исчезающий свет небес. Думает, до чего просто было б убежать от действительности этой тетки с ее странными разговорами, и от дядьки, запертого во второй комнате, и от родимого пятна у тетки на лице, что за последние несколько минут словно бы разрослось, мелкие волоски извиваются в лапки, лапки принимаются… она машет светом в сарай, словно ожидая увидеть там лицо какого-то чужака, ставит лампу на табурет и растирает себе запястье, такое чувство, будто рука теткина ее осквернила.
Колли на нее зол. Убирайся отсюда сейчас же, тупая ты сучка, эта тетка сплошное лихо.
Она садится на табурет и тайком прикуривает трубочку. Говорит, вот, дерни да умолкни. Посасывает трубку и говорит, когда мы последний раз так кормились? Какая цена за это может быть? Чуток чепухи, вот и все. Тетка эта просто одинока, уродливая старая святая добра к нам.
Колли говорит, я тебе скажу, кто она такая, – она святая Власица Пауковская, вот почему она такая сильная и сытая – хе! – по ночам все пауки выбираются наружу и бегают по всей округе, сосут кровь животных, сосут кровь того дядьки за дверью, а потому ты держи ухо востро, пока мы спим, помяни мое слово, проснемся да и увидим, что остались от нас две сушеные кожицы, из которых высосали всю кровь.
Она подходит к двери сарая и смотрит вниз с холма. Во мраке далекие хижины выталкивают в почти-ночь темный дым, и она бросает быстрый взгляд за угол. Паучица врисована во тьму, следит за ней из окна.
В животе у ней все подбирается: Паучица задвигает щеколду на двери своей спальни, мужской кашель из-за соседней двери. Она пытается вообразить себе, кто он, хворый сын или муж, или кто вроде тебя, говорит Колли, кого забрали из города и теперь держат в неволе. Она устраивается на своей постели у тусклого огня, прислушивается ко псу, тот глазеет на нее во тьме. Как странно возятся мысли, разом, мысли о сне рядом с волглым духом этого клятого пса, мысли о неведомых людях, шныряющих вокруг, стучащих в окна и грозящих убийством, и она воображает, как они сейчас следят за ней в окно, думает о том, что сказала тетка и как она это сказала, что, может, слышимое в этом – просто одиночество.
Лежит она, слушая шумы ночи. Это дом проседает, а не люди отираются возле дома, не бродяги воруют курицу, готовые с восторгом стучаться в окно. Она видит себя проснувшейся в пустой ночной час, видит, как крадется по комнате, набивает себе сумку, пробирается к двери. На всякий случай держится за нож.
Она просыпается – слепота и звук мягко ступающей ноги – не узнаёт комнату – Блэкмаунтин-Ратмаллан-лачуга-були – нож в руке осязаем. Еще одна ступня мягка на камнях очага, и ей слышна волна долгого выдоха. Не крысы и не полумертвый пес вынюхивает подле нее, и не душегубы, а сама Паучица. Дыхание ее наделяет присутствием ее фигуру посреди комнаты, простоявшую уже так долго, и Грейс ощущает наблюдающий взгляд. Затем тетка двигается, раздается тихий
Колли шепчет, святая Власица Пауковская, мильоны и мильоны пауков копошатся у ней внутри.
Она лежит, вперяясь во тьму, и видит себя, как роется она слепо в поисках еды, а затем уходит за дверь, однако стены дома тоже соглядатаи, усиливают любой звук. И тут до нее доходит, что, наверное, именно это тетка и делала, забирала оставленную тут еду к себе в комнату.
Будем надеяться, думает она, что тетке надо только этого и ничего другого, не мальчишки у себя в постели, бо ходят о таком байки. Эк она руку то и дело на меня кладет.
