Поздней говорит, я из рыбацкой семьи, но был ей довольно без толку. Смеется, а затем лицо его опадает, и он умолкает. Как-то раз я проснулся и увидел, как мой брат сгорает до смерти в одеяле. Уснул у огня пьяный. Что мог я поделать с одной рукой?
Дороги подсвечены полевыми цветами, и мир ярок. В канавах без умолку лепечут первоцветы. Одуванчики, облаченные в свое лучшее желтое, клонятся друг другу по-братски. Разок орхидея, белее белого. То и дело, невзирая на Бартову руку, возникают люди, желающие идти с ними. Старый скотогон, полуглухой, руки болтаются, словно пытаются выразить утрату его стада. Женщина в мужской шерстяной кепке, говорит им, что прошла с восхода солнца девятнадцать миль, шагала, скрестив руки, опираясь на мысль о том, как попросит двоюродную родню о помощи. Считает, что проще выдать повесть свою посторонним, поскольку никто на этих дорогах другого не судит.
Возникает у Барта определенный вид, и они находят отговорки, чтоб подобных спутников оставить, отыскивают повороты, какими те не пойдут, возвращаются к какому-нибудь крестьянскому дому, на какой положили глаз, и ждут ночи. Ножом вскрывают замки, ловкостью откидывают щеколды, прокрадываются в кладовки, нашептывают просыпающимся псам. Барт говорит, ты бери вдосталь, но не более того, если только не из какого-нибудь гораздо большего дома, там бери сколько хочешь.
Они идут по дорогам, посасывая кетчуп из бутылки, и она чувствует некую копящуюся мощь, мир расширяется в лето, и эк распахивает оно вечерние небеса. Она прикидывает, не часть ли они этой красы, часть естественного возврата природы к силе. Ловит себя на том, что смотрит на Барта странно. До чего часто кажется, что он ловкостью откинул щеколду и открыл дверь ее ума. Как умы их словно бы встречаются посередине. Как говорит он в точности то же, что она тогда же думает.
Этот дом пуст.
Этот дом пуст.
или
Ну и рожа у него!
Ну и рожа у него!
или
Вот это пес.
Вот это пес.
Она говорит ему, когда я была помладше, я лежала без сна, думала о времени, о его длине, о понятии Бога, лежала и думала о том, что это может значить, жить веки вечные, каково оно, пытаться жить целую вечность на небесах, но ум у меня от такой мысли свертывался внутрь, и я полошилась.
Барт говорит, я думал, только я таким занимаюсь. Когда мне было девять или десять, я лежал без сна всю ночь, пытался представить, как это, бесконечное время в раю, ни дня, ни ночи, ни нужды, ни недостачи, ни сон не потребен, ни еда, ни тепло, ни какие другие удобства, и все-таки кажется мне, что с этим связана вся жизнь, иначе жить ни к чему, и потому пришел я к выводу, что, к херам, без толку так жить, и решил, что и пробовать не хочу.
Они входят в заброшенный батрацкий домик, и ее сражает чувство, что она здесь уже бывала. Как мир вновь и вновь придает чужим местам знакомый дух – вид холмов под определенным углом падения света или очерк дерева, какое никак не могла она видеть раньше, и все равно кажется, будто она знает это дерево по памяти, или же по памяти о сне. Смотрит, как Барт притрагивается к стене. Говорит, кажется, будто я здесь уже бывал. Она ошарашивает его взглядом.
Говорит, думаешь, когда-то, когда были моложе, мы просто увидели все это во сне, не вспоминали до сих пор?
На утренней дороге их пытается нагнать некий малый, одетый в черное. И тут она видит, что он священник, эк идет он, в спешке кренясь. Окликает их, чтоб остановились. Нагоняет в поту, утирает лоб, умоляет пойти с ним. Говорит, нанятые не явились. Печальное дело.
Она замечает, как непонятно ему, что делать с руками, и что голос его, насыщенный и глубокий, не вяжется с его фигурой.
Колли шепчет, спорить могу, он из тех липовых священников, которые шастают по дорогам, одеты в сутаны, просят подаяния, а по ночам сутаны свои стаскивают и залезают в койку ко вдовам и дочкам их, славят Господа и всех святых, пока сами им в потроха тыкаются, и откуда тебе знать, правду этот человек говорит или нет, что это не мухлеж какой у него на уме?
Барт без всяких разговоров протягивает священнику руку. Она клонится сорвать одуванчик и сдувает его ему в спину.
Колли говорит, какое ты желание загадала?
Она ему, я загадала, чтоб та вторая рука усохла.
Насылает теперь ненависть свою на Барта, тот болтает со священником, словно всегда был с ним знаком. Они рассуждают о напасти. Она слышит, что священник говорит, дерево, увешанное своими же плодами, ломает ветку, стоит прийти зиме. Величие, вот что ведет к своей же погибели. Вот что обнаружат они.
Она прикидывает, о ком это он толкует, священники только и делают, что сыплют расхожей мудростью.
Их приводят в дом трех гробов. Там двое мужчин в белых рубашках и жилетках, три женщины и мальчик. Женщина говорит тихонько, вот и померла она, Господи, пребудь с ней на небе.
Грейс пытается не смотреть на этих людей с их скорбями, мальчик бросает на нее злобный взгляд, когда она подлезает под гроб, ясеневый ящик, наполненный телом невесомого ребенка, оханье женщины с поднятием гроба. Грейс оглядывает этот дом насчет того, что тут можно украсть.
