– Ну что, голодный, небось, – обратилась Мария Петровна к гостю и потянулась за хлебом. – Сейчас я тебе бутерброд сделаю. – Она зачерпнула черной икры и намазала ее на хлеб слоем толщиной с палец и еще с бугорком. – На вот, кушай.
Гость посмотрел на нее с благодарностью, сделал еще глоток коньяку, откусил от бутерброда и блаженно закатил глаза.
– Нравится? Ну и слава богу.
В дверях появился Колька, а следом за ним, робея и прячась за его спину, Борис.
– Мам, он вот нам бутылку одолжил. Уже открыл, а выпить не успел. Он, мам, голодный сидит, пусть с нами закусит.
– Голодный, значит? Ну заходи. Накормить я тебя накормлю, но смотри у меня, если напьешься, – в вытрезвитель сдам, – ответила Мария Петровна, и все услышали, что в ее голосе появились новые, незнакомые интонации.
– Да чем же тут напиваться? – удивился Борис. – Одна бутылка на всех. – Удобно устроившись на диване, он сходу стал намазывать икру. Потом опомнился, виновато привстал и протянул через стол руку. – Борис, – представился он.
– Курт, – вежливо ответил гость, отвечая рукопожатием. «Кто бы это мог быть? – подумал он. – И вообще, сколько их здесь?»
Покончив с парой бутербродов, Борис заметно оживился.
– Тост у меня есть, – торжественно произнес он. – Выпьем за дружбу между народами. Фройндшафт! – обратился он к австрийцу и поддал его рюмку пузатым боком своего лафетничка.
«Странно, они здесь все, что ли, за дружбу пьют?» – думал Курт, делая глоток и одновременно наблюдая, как молодой человек с жадностью заглатывает спиртное.
Мария Петровна сидела за столом, широко расставив локти и слегка наклонясь вперед. В ее облике было что-то старомодное, патриархальное. Круглое лицо с мягким переходом от полных щек к аккуратному подбородку, большой рот с яркими, плотными губами, ничем не примечательный нос, бледно-голубые, слегка навыкате, глаза. Ничего особенного – но все в ней было какое-то уютное, округлое и мягкое, даже хвостик на макушке свернулся клубочком. Глядя на нее, Курт думал, что эту женщину можно было бы обвести идеальным кругом, и она аккуратно уместится в него, нигде не нарушая формы. Мария Петровна улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки, такие же, как на локтях, а глаза приветливо засветились в лучиках мелких морщинок. От этой улыбки Курту стало весело, и он засмеялся.
– Чегой-то он? – удивилась Мария Петровна, весело оглядываясь по сторонам и еще больше расплываясь в улыбке.
Курт смотрел на нее с нескрываемым восхищением. Она смущенно провела по волосам ладонью, как-то неопределенно вздохнула и вдруг вспыхнула, как электрическая лампочка. Вспыхнула и засветилась спокойным и мягким светом. Это увидели все – и Борька, и дочка с мужем, и Курт, уже привыкший к странным вещам, происходящим в этой квартире. Все так же широко улыбаясь, Мария Петровна уютно повела плечами и потянулась за шерстяным платком, висящим на стуле. Русская шаль с цветами, накинутая на плечи, окончательно завершила образ. Она стала похожа на яркую лубочную картинку.
Мария Петровна чувствовала, как в ее уставшей, разрушенной душе прорастает что-то новое, хрупкое, как оно набухает, пульсирует, словно еще одно сердце, еще одна жизнь. Как надежда, которая уже давно растворилась в катакомбах коммуналки.
Мария Петровна подняла рюмку, сделала большой глоток и, откинувшись на спинку стула, вдруг неожиданно запела, сама поражаясь красоте и силе своего голоса. Петь она любила. И раньше часто пела высоким голосом со звонкими вибрирующими интонациями в конце фраз, как это положено в русских песнях. Теперь же звуки песни переливались низкими тугими волнами, захватывая всю комнату, от пола до потолка, с сидящими в ней людьми, счастливыми и изумленными.
Курт слушал, затаив дыхание, и чувствовал, как его душа струится и мягко плывет в перекатах этого чудесного голоса. Он попал в сферу новых, совершенно незнакомых ему ощущений. Из мира, в котором с детства все запланировано – и даже хорошее отношение к людям, и дети, и любовь, – он рухнул вдруг в какой-то энергетический хаос, в стихию, где мысли и чувства несутся, кувыркаясь, как перышко на ветру, и кажется, что если не держаться за стул, то вот-вот и сам взлетишь к самому потолку.
Песня оборвалась неожиданно, как будто вылетела в приоткрытую форточку, взмахнув напоследок хвостом. Все молчали.
Курт поднялся с места, подошел к Марии Петровне и, взяв в обе ладони ее руку, низко наклонившись, поцеловал ее. Мария Петровна нисколько не смутилась, а лишь величественно кивнула головой, как царица.
Первым нарушил молчание Борька.
– Теть Маш, я сейчас гитару принесу. Споешь еще? А? Ну и голосище у тебя! Прямо с ног сшибает. А я даже не знал, что ты такой талант.
– Да я и сама не знала. А гитара-то у тебя откуда? И кто на ней играть будет?
– Гитара у меня всегда была. Просто я ее давно забросил. А играть сам буду. Я же в детстве в музыкальную школу ходил… – Это Борька сказал уже в дверях. – Ща… – послышался из коридора его голос и чуть позже – звуки настраиваемого инструмента.
Мария Петровна встала.
