– Не сложилась такая ситуация еще. Пока мы так обременены мелкими пустячными заботами, пока мы не познакомились заново с соседями по подъезду, у нас не может появляться соловьев-разбойников. Мы все очень недружные, нас рассорили внутри нации и внутри государства. Нам нужно найти способ примириться друг с другом и найти способ быть такими, какие мы есть.
– У нас страна суровая, климат суровый. Любим – так навсегда, сердце на части. И воевать просто так мы не можем – сразу уничтожаем всех. Если воюем – идем волной и откатываемся назад. Вот если бы на нашем месте была другая нация, которая несколько раз доходила до конца Европы и возвращалась назад, она бы не вернулась назад. А нам неинтересны чужие земли, у нас своих полно. У нас другие представления об окружающем. Ну и разбойники такие же.
– Вы знаете, де-юре в Священном Писании только один человек в раю, и он – разбойник. А все остальные – так, по слухам, мягко говоря. Тот самый разбойник, который висел рядом с Иисусом Христом. Один разбойник подначивал Христа, говорил: «Позови своего бога, чтобы он тебя спас», – а другой сказал: «Ну что ты паришься, он хоть за идею сидит. А мы людей резали». И Христос ему говорит: «Ты будешь во царстве Отца моего». Я неточно говорю, но это очень противоречивый образ, требующий отдельного осмысления.
Что касается образа разбойника в моем фильме – реальность нас призывает стать людьми жестокими. Людьми безжалостными. И начинается все с офиса. Его начальник, говоря: «Мы должны вгрызаться в глотки», фактически дает ему установку. И он ее принимает к сведению. Разве что палку перегибает.
Всякое художественное произведение определяется в числе прочего наличием педагогического элемента. Это не значит, что нужно гундосить о чем-то высоконравственном. Это значит, что нужно передавать свои знания, не боясь показаться глупым или нелепым. Мы живем в обществе, мы общественные существа.
– Дети должны вынести из зала обостренное чувство справедливости. Вынесут ли они насилие, хотя его там много? Да вряд ли. Потому что оно там, скорее, оформляющий элемент между Соловьем-Разбойником и остальными. Их больше шокирует отношение мужчины и женщины. «Уважаемая Изабелла Юрьевна, мы с вами много лет, столько крови вместе пролили. Я как порядочный человек должен предложить вам интим», – говорит ей мой герой. «Ну что вы, Севастьян Григорьевич», – отвечает она. Или: «Ну почему вы за меня замуж не идете?». «Я не девица», – отвечает Изабелла. «Разве это имеет значение?» – спрашивает Соловей. «Для вас – нет, для меня – решающее. Ша базару», – говорит она.
– И то, и то. Дело в том, что я по сути монархист. Для меня это не значит, что нужно немедленно упитанного отрока везти на правление из-за границы. Я понимаю, что по сути это невозможно. Но я ни перед кем голову не преклоню, кроме Бога. А единственный представитель Бога – помазанник Божий. То есть мне нужна какая-то сакральная логика власти. Что же касается обстоятельств вокруг, что я могу изменить, если у меня нет схемы, которую я могу предложить. Вот вышли все на Болотную. Я сходил, чтобы показать, что мне «не слабо», но… Смысл в том, что все знали, что им не нравится, но никто не знал, как надо. А без этого возможны только жертвы. И так было всегда.
– А что мы называем цивилизованным путем? Я, например, не смог в журнале «Сноб» работать, потому что там была лесбиянка главный редактор Маша Гессен, которая приложила кучу мелких, дурацких усилий, интриг, чтобы активно навязать нам проповедование гомосексуализма и лесбийскую любовь. Это должно было считаться нормативом. Но это – не норматив. Мне жалко было уходить, коллектив отличный. Но цивилизация предлагает нам больше перегибов, чем нормативов. У нас есть внутренний норматив, выверенный тысячелетиями. Следуя этому нормативу, мы способны существовать – и более чем.
