Сначала Док купил одну бутылку «Старой тенисовки», потом послал Мака еще за одной. Друзья сидели рядышком, поставив локти на тумбу, и смотрели в аквариум. Виски становилось все меньше, поэтому Мак наливал совсем помалу, разбавлял водой.
— У меня есть дядя, — сказал Мак. — У него глаза — точь-в-точь как у них. Зато денег — куры не клюют. Интересно, отчего у богачей такой взгляд — студеный, неприветливый?
— Для самозащиты! — объяснил Док. — Чтобы родственники не слопали.
— Слушай, Док, — выпалил вдруг Мак. — Мы все переживаем. Тебя совсем не узнать. Нет в тебе прежнего веселья, ходишь как потерянный.
— Наверное, у меня переориентация…
— Тебе, конечно, виднее, — сказал Мак, — только есть мнение, что тебе нужна баба для встряски. Я знаю одного парня, он с женой не живет. Как станет ему белый свет не мил, возвращается домой. А на другой день уже думает: господи, как же было без жены хорошо. И уходит из дома в хорошем настроении.
— Классический случай шокотерапии, — сказал Док. — Не волнуйся, Мак. У меня все в порядке. И не надо мне никакой жены! Ишь чего выдумали! Мужчине нужна не жена, а цель в жизни. Вот чего мне не хватает. Без цели можно всю жизнь проходить кругами и никуда не прийти!
— Вот! Таким ты мне нравишься! — сказал Мак.
— Знаешь, как я назову свою монографию? «Состояния некоторых цефалопод, сходные с апоплексией».
— ??!!
Когда Джозеф-Мари узнал Дока поближе, Док ему полюбился. Любовь рождается от тайны — такой тайной была честность Дока. Джозеф-Мария силился ее постичь: ведь должен в ней быть хоть какой-то умысел!
Зашел он как-то к Доку в гости и увидел шахматную доску. Поинтересовался, что такое. Игра. Научи. (По части игр Джозеф-Мария был мастак.) Он без труда усвоил, как фигуры ходят, как едят, кто главнее. Сели играть. Вскоре Док отлучился: зазвонил телефон.
— Э-э, так не годится, — сказал Док, вернувшись. — Ты сдвинул фигуры. Мою пешку, своего ферзя и еще коня…
— Почем знаешь?
— Что ж тут не знать? Шахматы, может, единственная в мире игра, где не сжульничаешь.
На лице Джозефа-Марии выразилось изумление:
— Как это?
— А вот так. Иначе б не было игры.
Слова эти Джозеф-Мария запомнил, и дома весь вечер раздумывал: может ли такое быть? Кончилось тем, что он снова пришел к Доку: объясни, пожалуйста; говоришь хорошо — а понять не могу.
— Все дело в том, — объяснял Док терпеливо, — что это игра умственная и оба игрока знают одинаково, поровну. Вот и все.
— Не понимаю…
— Ну смотри, нельзя же сжульничать в математике, в поэзии, в музыке. Они основаны на ис-ти-не! Какая ж тут может быть ложь? Какое надувательство? А шахматы — та же арифметика…
Но Джозеф-Мария только качал головой:
— Не понимаю…
Он был потрясен и заворожен. В неуязвимости доковых слов ему чудилось какое-то новое, неслыханное сверхмошенство! «А что если, — зашевелилась мысль, — взять да скрестить честность с обманом? Тогда такие дела можно делать, и никто не подкопается!.. Знать бы только, как это обстряпать…» Ум отказывался воспринимать эту дикую мысль, но она навязчиво лезла в голову. Глаза у Джозефа-Марии сузились, как у кота. «Он-то, поди, знает. Ну, Док, ну, хитрец!..»
Констебля маленького городка изображают обыкновенно этаким незадачливым малым. Какую книжку ни раскрой, у него роль одна — вахлак! И людям нравится в это верить, — что с того, что в жизни бывает по-другому. На то она и вера — верить в то, чего на самом деле нет…
Констебль, если прослужил в городке не год, не два, знает всю его подноготную. Знает о тонком политическом равновесии между мэром и членами городского совета, между пожарниками и страховыми компаниями. Знает, по какому поводу миссис Гелтхем устраивает застолье и кого позовет в гости. Когда Мейбл Эндрьюс в очередной раз кричит в трубку, что к ней ломится грабитель, констебль точно знает, крыса ли это в гостиной, настоящий грабитель или мадам просто померещилось. Знает он, что у мистера Гелтхема любовь со школьной учительницей и как часто они встречаются. Знает, кто из старшеклассников перешел с джина на марихуану. Самая легкая зыбь на поверхности городской жизни не ускользнет от его внимания! Если совершено преступление, то он сразу скажет, кто в нем не замешан, а иногда с ходу назовет преступника. Неусыпный констебль отвращает от города множество неприятных происшествий. Поговорит с кем надо в темной аллее, сделает внушение по телефону; иногда довольно его тени в свете уличного фонаря… Снимая с дерева чью-то орущую кошку, констебль знает, кто ее хозяйка. А когда родители подтолкнут к нему зареванного малыша и тот разожмет ладошку, а в ладошке вещица, стянутая у галантерейщика с прилавка, — он, если он хороший констебль, со всей строгостью простит его от лица закона.
Чужаку, сошедшему в Монтерее с дель-монтского автобуса-экспресса, невдомек, что кому-то есть дело до его приезда. Но уже следит за ним недремлющее око…
