Темный канал, разноцветные кораблики, старик с саксофоном на углу Невского, затейливая головоломка крыш — все, что я раньше любила теперь вызывало у меня желание плакать.
Бабушка заметила это и предложила мне занять другую комнату, с окном на восток. Бывший папин кабинет. Тот самый, где я устроила потом свой цыганский шатер, по меткому выражению Каргопольского.
И вот мне снова придется наблюдать, как солнце валится за крыши домов и за кирпичную стену “Вороньего приюта”.
Внезапно меня осенило, что кусок остроконечной крыши и высокая печная труба, что виднеется за оградой, принадлежит дому моего детства. Бабушкиному дому. Когда я жила в нем, то из окна моей комнаты на втором этаже можно было видеть усадьбу — кусок крыши центрального здания выглядывал из- за полуразвалившейся ограды.
В детстве меня было две жизни. Одна из них зимняя — школа, день рожденья, чугунные львы со снежными колпаками на гривах, вишневый пирог в духовке, молоко с медом, шерстяные носки…
Другая жизнь начиналась летом. Живописные развалины усадьбы, игра в поиски клада и путешественников во времени, кислющие яблоки из усадьбы, подслащенные воровским азартом, осы в варенье, ужин на веранде… Я не помню, какую из этих двух жизней я считала более реальной, более настоящей, более своей. Но я точно помню, что мои планы, желания и даже мечты были зимними и летними.
В мои шесть лет у меня была летняя мечта — купить корову Розу, которая иногда забредала попастись к нам на лужайку. Старая женщина с белоснежной косой, уложенной вокруг головы сшила для меня мешочек на веревочных завязках, канареечно-желтый в крупный черный горох.
— Накопишь — купим Розу. — сказала она серьезно, — с молоком будем.
Кто была эта женщина? Ее лицо стерлось из моей памяти.
Вечером к бабушке заходила соседка и мы, убрав после ужина посуду и застелив стол старинной вязанной скатертью играли в лото. Играли на деньги. Бабушка, соседка баба Аня и я. И та женщина с белой косой. Играли по честному — мне не помогали, не подыгрывали. Я бы не позволила. Монетки накапливались в мешочке, я пересчитывала их. С каждым днем их становилось больше и моя мечта приближалась ко мне, хлопая рыжими ресницами и дыша травой и молоком.
Каждый вечер после игры и вечернего чая я забиралась к себе на второй этаж, в крохотную комнатку под крышей, прятала свой мешочек в старинный письменный стол, потом забиралась на этот стол с ногами и смотрела через полуразушенную кирпичную стену на крышу усадьбы — черный контур в темно-синем небе. Тут просыпалась моя вторая летняя мечта — когда-нибудь стать хозяйкой Усадьбы. Нет, ни этих печальных развалин, а как будто переместиться в то время, когда Усадьба была молодой и красивой. Когда ее дорожки были чисты и ухожены, когда розы благоухали возле флигелей, когда съезжались гости в красивых каретах. Похожее чувство я испытывала, когда расчесывала длинные белые волосы той женщины и пыталась вообразить, какой она была когда-то красавицей.
Запах горелого омлета вернул меня в реальность. Я сдернула сковороду с огня, отскоблила от нее то, что выглядело хоть немного съедобным и, опустив штору, уселась за свою одинокую трапезу.
Что ж, все не так плохо. Одна моя летняя мечта почти осуществилась — Усадьба обрела вторую молодость. Я приехала сюда, чтобы жить в ней и быть маркизой. А на закаты я смотреть не буду.
Голодного червячка я заморила и налив себе чаю, раскрыла пьесу, но червячок беспокойства продолжал меня донимать. Я постучалась к Лике. Безрезультатно. Я вернулась к себе. Чертыхнулась. Может они с Давидом репетируют где-нибудь на свежем воздухе? И, кстати, почему я должна волноваться за взрослого человека?
Я скинула посуду в раковину, и не удосужившись ее помыть, разложила на столе шелковый шарф. Мешочек с картами был завязан неплотно, часть колоды выскользнула из него, как будто выползла. Сверху лежала Жрица. Я протянула руку, чтобы вытащить колоду колоду, но взгляд Жрицы меня остановил. Я потянула за край мешочка и карты легли передо мной на столе полураскрытым веером. Я медленно провела рукой и распределила их по шелковой глади. Я не спешила их собирать и тасовать.
Чем дольше я смотрела на колоду, тем более выпуклыми, говорящими становились кусочки старой бумаги. Я вглядывалась в картинки. Первый раз они показались мне не просто рисунками, а застывшими осколками жизни, абзацами из книги, в которой описано все, что только может случиться. Картинки в Книге Бытия.
Впервые за все время моей игрушечной практики мне показалось, что фигурки смотрят на меня и пытаются что-то сказать. Каждая — своим голосом. Мне начало казаться, что я слышу тихое, невнятное бормотание, даже разбираю обрывки слов.
Я собрала колоду. Стало тихо. Но тишина была напряженной, как затишье перед грозой, готовое в любую секунду прорваться шумным потоком.
Я никогда не делала расклады для себя, но сейчас я чувствовала, знала — карты хотят что-то сказать мне, Тине Блаженной и никому другому. Я закрыла глаза.
Я чувствую себя как бумажный кораблик в бурной реке. Что мне делать? Куда плыть? За что зацепиться?
