Я выложила перед собой три карты и открыла глаза.
Десятка Пентаклей. Хорошая карта. Обещает благосклонность капризной фортуны во всех сферах жизни. И с финансами порядок. Что ж, с этим не поспоришь. Я живу в усадьбе на всем готовом и жалованье мне положено солидное. А если все сложится в театре, то и квартиру можно будет сдать…
Не о том я хочу спросить. Есть ли что-то, что может сказать Десятка Пентаклей именно мне и больше никому?
Я взглянула на карту другими глазами, как на стоп-кадр, на застывший кусочек жизни. Моей жизни.
Старик… Возле его ног вьются две собаки. Чуть поодаль беседует супружеская пара, их ребенок гладит собаку, выглядывая из-за материнской юбки. А позади них кирпичная стена, очень похожая на ту стену, что можно увидеть из моего окна, если приподнять малодушно опущенную мной штору.
Супруги увлечены беседой, им нет дела ни до чего. Они похожи на моих родителей. Они у меня есть, но их нет со мной. А ребенок и старик гладят собак. Они заняты одним делом. Ребенок и старик… Связь поколений. Бабушка! Я вдруг поняла — бабушка. Есть что-то, что связывает нас помимо родственных уз. И я должна обнаружить эту связь.
А еще на карте кирпичная стена, за ней крыша дома и труба торчит. Это мой дом. Он поджидает меня за кирпичной стеной, он знает ответы. Я должна спросить его и я это сделаю.
Как только я буду готова, я войду в дом моего детства. Может быть, я вспомню то, что тщательно прячу сама от себя.
Я уложила колоду в мешочек, спрятала в ящик стола, распахнула окно спальни. В комнате было темно, и я могла позволить себе насладиться ароматом проснувшихся вечерних цветов, не боясь, что комары налетят по мою душу. Глядя на контур крыши бабушкиного дома, Я прошептала: “Обещаю.”
Уже прикрывая окно, я заметила Лику, медленно бредущую к актерскому флигелю со стороны театра.
Мне хватило одного взгляда, чтобы понять — что-то случилось.
Лика двигалась, как марионетка, которой управляет до смерти усталый кукловод. Она шла, почти не отрывая ног от земли, руки устало повисли, плечи опустились.
Моим первым желанием было выскочить ей навстречу, но я удержалась — ясно, что она никого не хочет видеть, ни с кем не станет говорить.
Она дома, ей ничто не угрожает, она ляжет спать, а завтра… будет завтра.
Я подошла к входной двери, отметив с досадой, что еще немного и я превращусь в любопытную старушку на скамеечке возле подъезда.
Я с облегчением услышала, как хлопнула входная дверь и прислушалась к медленным, тяжелым шагам по лестнице. Как будто человек тащит рюкзак размером с себя. Столько весят плохие новости.
Я помню, как такими же тяжелыми ногами стала ходить Наташа, моя соседка по комнате в институтской общаге. Однажды она призналась мне, глотая слезы, что у его отца уже давно другая женщина. Мамина близкая подруга, давний друг семьи. Она узнала об этом случайно, когда папа случайно отправил ей сообщение, которое предназначалось “тете Рите”.
И пока она носила в себе чужую тайну, пока терзалась и не знала, как теперь общаться с отцом и мамой, шаги ее были такими, словно к каждой ноге привешено по тете Рите. Балетмейстер, Елена Павловна, кричала ей на занятиях сквозь вальсы и мазурки: “Наташа, ты как римский легионер! Легче, воздушней! Спина прямая!”
Так продолжалось до тех пор, пока Наташа не узнала, что мама давно в курсе происходящего, что у нее тоже есть другой человек, и они с папой сохраняли видимость семьи только для нее, для Наташи. После того, как она все узнала, ее походка стала как у уборщицы Люськи. Разболтанная походка человека, которому на все плевать.
Не я одна дожидалась Ликиного возвращения. Едва ее шаги прошуршали по ковровой дорожке коридора и послышалась возня ключа в замке, я услышала, как открылась ближайшая к лестнице дверь и я услышаля приглушенный голос Давида. Лика что-то едва слышно прошептала в ответ.
Я раздраженно поморщилась — они говорили очень тихо, а толстая ковровая дорожка отлично поглощает звуки, оставляя моим любопытным ушам лишь невнятное бухтение.
Впрочем, тут и так все ясно. Давид мягко упрекает Лику, что зря прождал ее целый вечер, если он вообще умеет упрекать, а Лика устало и равнодушно извиняется.
Щелкнул замок соседней со мной двери.
— Лика! — вполголоса позвал Давид.
— Тш-ш-ш!
Тихие, быстрые шаги по коридору, тихая перепалка возле Ликиной двери, хлопок, щелчок замка. Тишина. Лика его впустила.
Я порадовалась, что наши с Ликой комнаты расположены бок о бок и мне не придется подслушивать возле замочной скважины.
В гостях у Лики я побывать не успела, но если я все правильно понимаю, ее студия такая же, как моя. А значит, моя спальня соседствует с ее кухней. Их разговор с Давидом состоится именно там, едва ли она пригласит его в спальню, или я тогда вообще ничего в жизни не понимаю.
Кто знает, может Давид посвящен в Ликины сердечные дела на правах подружки? Хотя едва ли. Лика, похоже, из тех людей, что, порхая, как бабочки, оберегают свои секреты, как шершни свое гнездо.
