Эти строки я пишу, примостившись в уголке, на сырой палубе, среди сотен таких же как я, обездоленных, больных, измученных беглецов. Мы покидаем Родину и отправляемся в неизвестность.
Сброд, захвативший мое родовое гнездо… Вооруженные, пьяные, они громили все, что попадалось на их пути. Я отказался выдать им ключи от винного погреба и они рассвирепели.
Удивительное дело — моя жизнь давно сделалась для меня невыносимой, но в этот страшный час я спасал ее. Я бросился бежать от обезумевших троглодитов. Я добежал до ограды и хотел перебраться через нее, но она была высока и мне решительно не за что было ухватиться. И вдруг я услышал тоненький голосок:
— Дяденька, бежи сюда!
Сперва я не понял, откуда идет голос, но спустя мгновение из зарослей ежевики высунулась белокурая, растрепанная головка и ребенок, девочка лет пяти вылезла из кустов и поманила меня рукой.
— Ползи туда! Там дырка под камнями…
Я бросился в колючие заросли, и точно, обнаружил отверстие, которое прорыли, должно быть, деревенские дети, чтобы лазить в мой сад за яблоками. Но отверстие было мало для меня, а преследователи мои были уже близко. Завидев их, малышка задрожала и нырнула в кусты ежевики.
На мою голову обрушился страшный удар, я упал навзничь, раздалась отвратительная брань и в тот же миг прогремел выстрел. Одно из этих чудовищ выстрелило в меня. Стреляли в грудь, но пуля, выпущенная нетвердой, пьяной рукой, прошла через плечо.
Я подумал, что если меня не убила пуля, то доконает адская боль, Должно быть, я лишился чувств от боли и удара по голове, потому что следующее мое воспоминание — меня волокут по земле, прикручивают что-то к ногам и грязными сапогами сталкивают в пруд со свистом, хохотом и площадной бранью.
Что произошло далее, я вспомнить не могу, как ни пытаюсь. Сумел ли я отцепить камень, или он сорвался сам, будучи привязанным дрожащими, пьяными руками?
Я помню лишь, что вода заливала мой рот и нос, я всплыл на поверхность и сумел выкашлять воду. Отсиделся до темноты в густых зарослях рогоза. Все это время я слышал крики со стороны усадьбы, понимал, что озверевшие варвары крушат сейчас все, что попадается им под руку. Но мне было не жаль ничего. Я молился, чтобы они не обнаружили мое убежище.
Когда стемнело, я ползком выбрался из усадьбы и добрался до деревни. К счастью, у меня не было врагов среди крестьян и мне помогли выбраться. Один из крестьян был родственник моего бывшего лакея, Порфирия. Он помог нам встретиться. Я умолил его принести мне из усадьбы кое-какие дорогие моему сердцу вещицы — они хранились в большой шкатулке, в тайнике. Воспользовавшись тем, что троглодиты напились и уснули, добыл мне шкатулку. Помимо прочего там лежали золотые червонцы и несколько фамильных украшений. Я щедро одарил моих спасителей, оставив себе лишь кое-что на дорогу и на первое время на чужбине. Должно быть, судьба вознаградила меня за мою щедрость. То немногое, что я взял с собой, мне удалось превратить в громадное состояние, которое позволило мне безбедно влачить мою нечеловеческую жизнь.
Не имею ни сил, ни желания описывать мои злоключения, скажу лишь, что ценой невероятных лишений мне удалось добраться до Одессы и сесть на пароход в Константинополь. Боже, помоги всем нам!
Я перевернула страницу. Следующая запись была сделана перьевой ручкой, чернила были довольно яркими, синими. А почерк стал крупным, твердым, уверенным, без лишних завитушек.
“Год 1940
Я в Америке. Я снова богат. Жизнь моя приятна, а душа измучена.
…Уже в первые годы моего изгнания я начал осознавать, что у меня есть огромное преимущество перед прочими людьми — время. Бесконечно много времени. И все, что мне нужно — это быть терпеливым. И я работал где мог и как мог, учил языки — в этом Вавилоне, под названием Константинополь с кем только не приходилось водить знакомство. О моей жизни в Константинополе можно сочинить увлекательный роман. (Быть может, настанет день, когда я сделаю это.) И вот настал миг удачи — на пароход, следующий в Нью-Йорк был нужен помощник на кухню.
Так я оказался в Америке.
Я прошел свой крестный путь — чистил обувь, продавал газеты, работал грузчиком в порту. Но я знал, что хочу работать в театре — кем угодно, лишь бы дышать воздухом сцены. И мне удалось получить работу подметальщика в одном из многочисленных театров Нью-Йорка. Не могу передать, как трепетало мое сердце, когда я вновь оказывался в милом моему сердцу месте. Вместе с чернокожими парнями я подметал зрительный зал после представлений и убирал мусор, оставленный зрителями.
В этой удивительной стране, где поначалу все казалось мне чужим и диким, меня поджидала удача. Все, за что бы я не взялся, приносило мне деньги. Там я собрал свою первую свободную труппу, снял помещение и наш театр имел успех.
Я вкладывал деньги, они приумножались с такой скоростью, что иногда становилось страшно.
