— Да что говорить, вы, конечно, уже все поняли, господин Грасс. Я долго копался в архивах Ратуши — после письма господина Картмора мы ни в чем не видим отказа — чтобы подтвердить свои подозрения. И обнаружил в бумагах, что городские власти узнали, через какое-то время после его исчезновения, истинное имя Алхимика — это оказался Шерон Дубуаз из Южной Андарги, фальшивомонетчик, которого разыскивали по всему континенту. Не удивительно, что он не любил показывать лицо на улице — если бы его кто-то узнал, ему грозило быть сваренным заживо. Немой слуга, наверняка, был его сообщником, они вместе чеканили фальшивки. Уж не знаю, как Дубуаз прознал про дом Алхимика, хотя догадки у меня имеются, но уверен, что выбрал он его не случайно, как и наш город…
Сюляпарре и впрямь был настоящим подарком для фальшивомонетчиков и контрабандистов…
Кевин больше не мог сидеть на месте. Это было как зуд на коже, как настойчивый, но неразборчивый шепот над ухом. Кусочки мозаики, готовые стать картиной, кололи его острыми краями.
Он резко поднялся из-за стола, махнув Вашмилсти, чтобы следовал за ним.
Кевин шел широким шагом, не сомневаясь, что этот черный клоп, который все замечал и обо всем догадывался, семенит по пятам. Остановился Кевин только у себя в закутке, где под кроватью лежали, завернутые в тряпицу, вещи Тристана — то, в чем его нашли. Остатки парадной одежды, потерявшей вид после всего, что с ней сделали Ищейки и огонь, сапожки с ярко-красными каблуками, все еще нарядные.
Кевин повертел их в руках, разглядывая.
— Обувка что надо, — одобрил крысеныш, стоявший в проходе. — Такие, должно быть, носят важные господа на разных там балах, да, господин Грасс?
И правда, хорошие сапоги, дорогие по виду, настоящая драгоценность для нищего музыкантика вроде Тристана. Владелец берег их, сохранив почти без царапин.
Крысоед тоже так сказал, там, в башне. "
Что-то смутило Кевина уже тогда, но пожар и гигантские черви отвлекли от таких скучных материй, как обувь.
Он заставил себя взглянуть на крысеныша, проворчал: — Давай уже, говори — что там шепчет твой паучок? — Кевин предпочел бы вырвать зуб у пьяного цирюльника, чем советоваться с чернильной крысой, но что поделать?
Вашмилсть хихикнул. — Боюсь, я не могу ему указывать. Он говорит со мной лишь когда ему заблагорассудится, такой упрямый, знаете ли, паучок! Мне бы тоже хотелось, чтобы он ответил на мои вопросы. Ведь одного я никак не могу понять…
— Да неужели?
Его ирония пропала втуне.
— О, вы не представляете, господин Грасс, как я бываю туп! Вот сейчас я никак не возьму в голову, почему на верхнем ярусе? Я внимательно слушал рассказ его милости Делиона про пожар, и не пойму, почему все трупы были сложены в подвале башни, а тело господина скрипача оказалось наверху. Может, у вас есть какие-то идеи, вашмилсть?
— Если ты туп, то я, значит, слабоумный. Потому что мне не понятно вообще ничего.
Он слегка кривил душой: может, он не знал, что случилось, но начинал понимать, чего
— Принеси мне книгу расходов Тристана, — велел Кевин. — Она ведь у тебя? Живо!
Вашмилсть исчез в мгновение ока, подобно спугнутой мыши, а он остался наедине с обрывками мыслей и фраз, застрявших в памяти, как кусочки мяса между зубов.
И голосом крысеныша, который подсознание окрасило издевкой:
Крысеныш вернулся быстро, как и стоило ожидать. — Вот, возьмите, вашмилсть, рад служить, — Скользнув в каморку, он передал Кевину книгу и тут же заторопился прочь. — Весьма бережливый молодой человек был, как я заметил, — обронил напоследок. — И скрупулезный в записях.
— Ты это читал? — спросил Кевин, неприятно удивленный. Впрочем, разве Вашмилсть не совал свой длинный нос в любую щель, куда тот мог пролезть?
— Конечно! Как и все бумаги, что хранятся в моем Архиве, — он говорил об этом складе пыльных бумажонок с заметной гордостью.
Поклон — и клерка уже нет.
Кевин провел рукой по потертой коже переплета и начал листать книгу, пробегая глазами столбик за столбиком в поисках искомого слова. Графы приходов и расходов, дорогие подачки, траты — все подсчитано до мелочей.
Вот оно: сапоги, что обошлись скрипачу в кругленькую сумму. Кевин изучил записи до конца, однако больше интересного не обнаружил.
Этого было мало, он понимал, но оставался еще вопрос времени. В конце концов, нельзя сбрасывать со счетов и его нюх, без которого нет Ищейки. А нюх уже сделал стойку, как борзая, почуявшая зверя.
