— Ну, говори! — я повернулась к нему с щипцами в руках. — Зачем ты здесь? Что тебе здесь надо?
Он шагнул ко мне и к моему изумлению очень нежно поцеловал меня в лоб.
— Дочь твоя на рынке, — мягко сказал он. — Хочешь с ней повидаться?
— Только без шуток!
Я опустила щипцы, рука моя дрожала.
— Без шуток, Летунья! Обещаю.
Флер поджидала нас на краю мола. Хоть нынче и был рыночный день, на сей раз торговки рыбой и ее повозки не было видно. Теперь при Флер был седой старик, по виду крестьянин, в приплюснутой шляпе и куртке из грубой шерсти, рядом сидели ребятишки, пара мальчуганов. Интересно, куда подевалась та жена рыбака; по-прежнему ли живет у нее Флер или же все это уловка, чтоб сбить меня с толку. А, может, теперь ее опекун этот седой? Он ни произнес ни слова, когда я подошла к Флер и обняла ее. Его пустые молочно-голубые глаза не отразили ни малейшего любопытства. Он то и дело прикладывался к кусочку лакрицы, немногочисленные уцелевшие зубы окрашивались коричневатым соком. Кроме челюстей все остальное в нем оставалось недвижимым. Судя по всему он был глухонемой.
Как я и думала, Лемерль наедине с дочерью меня не оставил. Он сидел, отвернувшись, в нескольких ярдах от нас на прибрежном каменном валу. Видно, Флер немного сковывало его присутствие, но я отметила, что теперь она не так бледна, что поверх серого платьица у нее повязан чистый красный фартук, а на ногах деревянные сабо. Встреча была и сладкой, и горькой; Флер уже разлучена со мной чуть больше недели и к разлуке стала привыкать, сиротский взгляд исчез, появилось нечто непонятное и пугающее. Даже за такой короткий срок она явно стала другой, повзрослела; если ничего не изменится, через месяц совсем станет на себя не похожа, это будет уже чужой ребенок, лишь отдаленно напоминающий мою дочь.
Я не осмеливалась спросить, где ее держат. Просто прижала к себе, зарылась лицом в ее волосы. Они чуть пахли сеном, и мне подумалось: не на ферме ли? Впрочем, пахло от нее еще и хлебом, значит, это может быть и пекарня. Я рискнула взглянуть на Лемерля, который, казалось, погруженный в свои мысли, смотрел на волны прибоя.
— Ты не хочешь познакомить меня с этим господином? — произнесла я наконец, кивнув на седого.
Казалось, старик не слышит. Как и Лемерль.
— Я бы хотела все-таки его поблагодарить, — продолжала я, — если это он заботится о тебе.
Лемерль со своего наблюдательного пункта замотал головой, даже не потрудившись обернуться.
— Ну-у-у… Может… Я сегодня вернусь домой?
— Не сегодня, солнышко. Но скоро. Обещаю тебе.
Я выставила знак от сглаза.
— Ладно! — Флер тоже растопырила свои пухлые детские пальчики. — А Яник меня плеваться научил. Хочешь посмотреть, как получается?
— Не сейчас, прошу тебя. А кто такой Яник?
— Один мальчишка. Он хороший. У него кролики есть. Ты принесла Муш?
Я отрицательно покачала головой.
— Смотри-ка, Флер, какая красивая лодочка! А там, где ты живешь, есть лодки?
Кивок Флер и взгляд Лемерля с каменной стены.
— А ты бы
Она отчаянно замотала головой, так что запрыгали шелковые кудряшки.
Я упорно не отставала, стараясь не упустить случай:
— Ты сегодня сюда на лодке приплыла? Да, Флер? Или по дамбе пришла?
— Прекрати, Жюльетта! — оборвал меня Лемерль. — Или я устрою так, что она больше сюда не придет!
Флер сверкнула на него глазами:
— Я
— Ты вернешься туда! — Я обняла Флер, едва сдерживая слезы. — Обещаю тебе, Флеретта, ты вернешься!
По дороге домой Лемерль был необычайно со мной обходителен. Посадил позади себя на лошадь и некоторую часть пути все пускался в воспоминания о былых временах, об Элэ, о
Когда мы вернулись, в монастыре царил полный переполох. Мать Изабелла поджидала нас у сторожки, бледная, встревоженная. Сказала, что у них происшествие.
— Что случилось? Что? — озабоченно спросил Лемерль.
— Было явление! — с трудом выговорила Изабелла. — Нас искушали дьяволы! Сестра Маргерита молилась в часовне. За упокой души моей п-предшественницы. За упокой души М-матери Марии.
Лемерль молча слушал ее спотыкающийся рассказ. Настоятельница рассказывала сбивчиво, отрывисто, то и дело повторяясь, как бы сама пытаясь постичь смысл происшедшего.
