Утром 16 июля (покамест Шейд трудился над строками 698-746) безрадостный Градус, устрашась еще одного дня вынужденного безделья в глумливо сверкающей, живительно шумной Ницце, уселся в кожаное кресло, украшавшее род вестибюля его пропитанной бурыми запахами замызганной гостинички, и решил не вылезать из него, покуда не выгонит голод. Неторопливо копался он в кипе старых журналов на ближнем столе. Так он сидел, маленький монумент немоты, – вздыхал, надувал щеки, слюнил большой палец перед тем, как перевернуть страницу, разглядывал картинки и двигал губами, сползая по печатным столбцам. Сложив журналы опрятной стопкой, он отвалился в кресле, сплетая и расплетая пальцы в разнообразных узорах скуки, – тогда из соседнего кресла поднялся и скрылся в наружном блеске господин, оставив за собою газету. Градус перетянул ее себе на колени, расправил – и замер над странной заметкой в местных новостях: виллу “Диза” залезли взломщики и обобрали бюро, похитив из ларца с драгоценностями массу ценных старинных медалей.
Тут
было над чем задуматься. Есть ли какая-то связь между этой невнятно неприятной
историей и его розысками? И не обязан ли он что-либо предпринять? Дать в
Управление каблограмму? Но сжатое изложение простого события почти неизбежно
смахивает на шифровку. Отправить воздушной почтой вырезку из газеты? Вооружась
безопасным лезвием, он корпел у себя в номере над газетным листом, когда кто-то
бодро забарабанил в дверь. Градус впустил нежданного гостя – начальственную
Тень, которую он почитал пребывающей
То
был веселый, и может быть слишком, молодчик в зеленом вельветовом пиджаке. Его
никто не любил, но и в остром уме никто ему не отказывал. Фамилия его,
Изумрудов, отзывалась чем-то русским, но означала на деле “из умрудов”, т.е. из
племени самоедов, чьи умиаки [шкуряные челны] бороздят порой смарагдовые воды у
наших северных берегов. Ухмыляясь, он сообщил, что дружище Градус должен
собрать разъездные бумаги, включая медицинскую справку, и вылететь первым же
реактивным самолетом в Нью-Йорк. Отвесив поклон, он поздравил его с
феноменальной прозорливостью, указавшей верный способ и верное место. Да, при
основательном досмотре добычи, взятой Андроном и Ниагарушкой в розовом
письменном столе королевы (все больше счета, памятные снимки да эти дурацкие
медали), обнаружилось письмишко от короля, а в нем и адресочек, и где бы вы
думали– Тут нашему умнику, который прервал глашатая побед заявленьем, что у
него
Всякий, кто вхож в хорошую библиотеку, без сомнения смог бы легко отыскать и печатный источник, содержащий эту статью, и настоящее имя дамы; впрочем, подлинная ученость выше пошлой возни подобного рода.
Моему читателю, быть может, доставит удовольствие упоминание о Джоне Шейде в моем письме, которого второй экземпляр (под копирку), по счастью, у меня сохранился. Письмо было отправлено особе, проживающей на юге Франции, 2 апреля 1959 года:
Дорогая, Ваши подозрения нелепы.
Я не даю Вам моего домашнего адреса – и не дам ни Вам, ни кому бы то ни было, –
не для того, что боюсь Вашего приезда сюда, как Вы изволили заключить: а просто
вся моя почта –
Я не сержусь на Вас, но у меня масса неприятностей и совсем, совсем расшатаны нервы. Я поверил – поверил глубоко и искренне – в привязанность человека, жившего здесь, под моею крышей, но узнал оскорбление и коварство, немыслимые во дни моих предков, – те могли подвергнуть обидчика пытке, но я, разумеется, не охотник пытать кого бы то ни было.
Здесь стояли ужасные холода, теперь, слава Богу, настоящая северная зима сменилась южной весной.
