Начал
он с дневного выпуска “The New-York Times”. Губы его извивались, словно
драчливые черви, пока он вычитывал разные разности. Хрущев внезапно отсрочил
визит в Скандинавию и взамен собирался прибыть в Земблу (тут подпеваю я: “Вы
себя называете земблерами, а я вас – земляками!”. Смех и аплодисменты.)
Соединенные Штаты вот-вот спустят на воду первое атомное торговое судно (этим
только бы рускеров позлить. Дж.Г.). Прошлой ночью в Нью-Арке молния ударила в
многоквартирный дом, № 555 по Южной улице, расколотила телевизор и покалечила
двух человек, смотревших, как тает актриса в яростной студийной грозе (сколь
ужасны мучения этих духов! К.К.К. по свидетельству Дж.Ш.). Компания
“Драгоценности Рахиль” приглашала агатовым шрифтом шлифовщика драгоценных
камней, который “должен иметь опыт работы с украшениями для платьев” (о, Дегре
этот опыт имел!). Братья Хелман сообщали о своем участии в переговорах
относительно предоставления значительного кредита (11 млн. долларов)
производственной компании “Деккерово стекло” с погашением задолженности 1 июля
1979 года, и Градус, снова помолодев, перечитал это дважды не без задней мысли,
возможно, что через 4 дня после этого ему исполнится 64 года (без
комментариев). На другой скамье он нашел понедельничный выпуск той же самой
газеты. При посещении музея в городе Белоконске (Градус лягнул подошедшего
слишком близко голубя) королева Великобритании зашла в угол Зала
животных-альбиносов, сняла с правой руки печатку и, повернувшись спиной к
нескольким откровенным зевакам, потерла этой рукой лоб и один глаз. В Ираке
вспыхнуло прокоммунистическое восстание. Отвечая на вопрос о советской выставке
в нью-йоркском “Коллизеуме”, поэт Карл Сэндберг сказал: “Они аппелируют на
высшем интеллектуальном уровне”. Присяжный обозреватель новых туристских
изданий, обозревая собственное турне по Норвегии, сообщил, что фьорды слишком
известны, чтобы стоило (ему) их описывать, и что все скандинавы очень любят
цветы. А на пикнике для детишек всех стран, одна земблянская малютка вскричала,
обращаясь к своей японской подружке:
Жак д'Аргус в двадцатый раз посмотрел на часы. Он выступал, похожий на голубя, сложив за спиною руки. Он навощил свои красноватые туфли и оценил щелчок, с которым натягивал тряпку чумазый, но миловидный мальчишка. В бродвейском ресторане он потребил большую порцию розоватой свинины с кислой капустой, двойной гарнир из жесткого, жаренного “по-французски” картофеля и половинку переспелой дыни. Из моего прокатного облачка я с тихим удивлением созерцаю его: вот она, эта тварь, готовая совершить чудовищный акт – и грубо смакующая грубую пищу! Я полагаю, нам следует предположить, что все воображение, каким он располагал, забегая вперед, как раз на акте-то и вставало, – как раз на грани всех его возможных последствий, последствий призрачных, сравнимых разве с фантомной ступней ампутанта или с веером добавочных клеток, которые шахматный конь (сей пожиратель пространства), стоя на боковой вертикали, “ощущает” в виде призрачного простора за краем доски, ни на действительные его ходы, ни на действительный ход игры отнюдь не влияющего.
Он вернулся и уплатил сумму, равноценную трем тысячам земблянских крон за короткую, но приятную остановку в отеле “Беверленд”. Плененный иллюзией практической предусмотрительности, он оттащил свой фибровый чемодан и – после минутного колебания – дождевой плащ тоже под анонимную охрану железной вокзальной ниши, там, полагаю, лежат они и сейчас так же укромно, как мой самоцветный скипетр, рубиновое ожерелье и усыпанная бриллиантами корона в... впрочем, не важно где. С собой, в зловещее путешествие, он прихватил лишь знакомый нам потасканный черный портфель, содержавший чистую нейлоновую рубашку, грязную пижаму, безопасную бритву, третий бисквитик, пустую картонку, пухлую иллюстрированную газету, с которой он не успел управиться в парке, стеклянный глаз, когда-то сделанный им для своей любовницы, и дюжину синдикалистских брошюр, по нескольку копий каждой, – многие годы тому он отпечатал их своею собственной рукой.
