Бледный король полностью

– Будто это он виноват, если вы все играли в футбол, или на переменке, или что угодно, и кому-то случайно не свезло наступить. Вдруг он не столько наступил на говно, сколько стал говном.

– Как непостоянна и бурна жестокость в детской компании, в любую секунду можно стать мишенью, все постоянно сменяют свой статус – то ты издеваешься, то ты мишень для чужих издевательств.

– И ничто не превращает в объект всеобщих насмешек и презрения, как описаться или обкакаться, когда играешь в компании в бейсбол, гоняешь банку или что угодно, из-за возбуждения или нежелания бросать игру даже на секунду. После этого ты навечно пацан, который обосрался, когда гоняли банку, и скоро уже все знают, что это ты, и могут пройти годы, и может быть выпускной средней школы, а ты для всех по-прежнему пацан, который обосрался в 1961-м.

Никто ничего не сказал. Единственным звуком было

вращение катушек. Туман сделал уличные фонари призрачными. Шел четвертый час третьей смены наружного наблюдения ОУР за пеорийским «Хобби и Монеты». И ни ветерка; туман просто висел.

– Но и ужасная сила, в детстве, когда вступаешь в контакт с говном: ты во́да, зато ты мог разгонять людей, просто приблизив к ним то, что вступило в контакт с говном; ты мог обращать в паническое бегство.

Двое агентов помоложе сидели с темными очками, свисавшими с воротника на заушнике.

– Детская одержимость говном, собачьим говном и контактом с говном наверняка связана с приучением к унитазу и младенчеством – в том возрасте это еще свежо в памяти.

– Это, наверное, класс третий. Мы долго думали, почему у нее такие поросячьи глазки. Ресницы. Причем волосы у нее были, на голове, и брови, но глаза – поросячьи, без ресниц и голубые.

Между репликами проходило и две минуты, иногда. Было 2:10, и даже мелкие личные движения агентов стали вялыми и подводными.

– И, если подумать, помните старшую школу, когда пацаны создавали целый жанр из оскорблений мамок, говорили, я занимался сексом с твоей мамкой, и она бревно в постели, и ей все было мало? Это, по-вашему, что такое? Стоит достичь пубертата, сразу возникал вопрос сексуальности мамок.

– Так вот моя история о говне. Прятки, соседские пацаны, сумерки. Я бегу на базу и спотыкаюсь о декоративные поленья, которые кто-то вкопал у себя вдоль подъездной дорожки, и полетел, и выставил руки

вперед, как бы защититься от падения, и как думаете, что дальше?

– Нет.

– Да. Обеими руками в большую свежую желтую кучу. До сих пор ее чую.

– Господи, даже не обувью, а руками. Са́мой кожей.

– А то. У меня осталось, может, с десяток ярких прожженных воспоминаний о раннем детстве, и это одно из них. Ощущение, цвет, распространение, растущая вонь. Я выл, кричал, и все, конечно, примчались, и как только увидели, уже сами кричали, разворачивались на сто восемьдесят и бежали от меня, а я и плакал, и ревел, как какой-то жуткий говномонстр, и гнался за ними, в ужасе и отвращении, но при этом почему-то наслаждаясь ролью монстра, со способностью делать так, чтобы они кричали в ужасе и бежали домой, где как раз уже загорался свет на крыльцах и маленькие лампочки у дорожек с автоматическими таймерами; такое было время дня.

– Руки особенно близки к представлению о твоей личности, которая ты есть, что усиливает ужас. В плане близости уступают, наверное, только лицу.

– На лице собачьего говна не было. Я вытягивал руки перед собой, чтобы держать их настолько далеко, насколько это человечески возможно.

– И только усиливал ощущение монстра. Монстры почти всегда держат руки прямо перед собой, когда за тобой гонятся. Я бы сбежал со всей дури.

– Они и бежали. Помню, с одной стороны я орал от ужаса, как они, а с другой – ревел от монструозности, когда гнался то за одним, то как бы отрывался и гнался за другим. В деревьях были цикады, и они все орали в ритм, и у кого-то из открытого окна играло радио. Помню запах от рук, и как они уже не казались моими руками, и я думал, как буду открывать дверь, не запачкав ее говном, или даже если звонить. На звонке родителей останется говно.

– И что ты сделал?

– Господи, что сделала твоя мама? Кричала? Ты стонал, пинал дверь и пытался позвонить локтем?

– А у нас на двери висела колотушка. Я бы не выжил.

– Наверняка другие дети, которые сидели дома, приоткрывали шторы, чтобы смотреть в щелочку, как ты стонешь и ковыляешь от дома к дому, выставив руки, как Франкенштейн.

– Это же не ботинок, который можно просто снять.

– У меня есть история про говно, но она не веселая.

– Не помню. Воспоминание заканчивается на говне, руках и как я за всеми гонялся, что странно, так как вплоть до самого конца воспоминание кристально ясное. Потом просто обрывается, и я не знаю, что там было дальше.

– Предположу, что не рассказывал, как в Брэдли водился с одной странной компанией, и вот на втором курсе мы увлеклись такой дичью: в общаге вламывались в чужие комнаты и держали людей, а Жирный Маркус-Ростовщик садился им на лицо.

– Думаю, я бы запомнил.