– Однажды он сказал, что он скорее как зеркало. В этих углубленных разговорах. Если он кажется злым или глупым, на самом деле это значит, что ты себя видишь злой или глупой. Если он когда-нибудь покажется умным и чутким, значит, это ты в тот день умная и чуткая – а он просто демонстрирует, что в тебе есть. И он ужасно выглядел, но это тоже влияло на мощь углубленной проработки с ним на пару. Он казался таким больным, задерганным и хрупким, что никогда не подумаешь: вот меня сидит и осуждает самодовольный, нормальный, здоровый, богатый врач и радуется, что он не я, или просто видит во мне задачку. Это как поговорить с кем-то по-настоящему, с ним.
– Любой бы заметил, что он, твой будущий муж, произвел на тебя сильное впечатление в такое тяжелое время, – говорит Шейн Дриньон.
– Это ирония?
– Нет.
– Ты, типа, думаешь: вот, значит, психованная семнадцатилетка втюрилась во взрослую психотерапевтическую фигуру, потому что, мол, только он
Шейн Дриньон качает головой ровно два раза.
– Я думаю не это.
Рэнд приходит в голову, что в теории ему может быть скучно до смерти, а она никогда этого не разглядит.
– Потому что это просто жалко, – говорит Мередит Рэнд. – Типа, банальнее не придумаешь, и как бы мне, по-твоему, ни было плохо, до такого я точно не докатилась. – Теперь она на миг резко выпрямляется. – Знаешь, что такое монопсония?
– Думаю, да.
– Ну и что?
Шейн Дриньон слегка прочищает горло.
– Это антоним монополии. Когда есть один покупатель и множество продавцов.
– Правильно.
– Думаю, тендер за госконтракты, как когда Служба обновляла устройства для чтения перфокарт в Ла-Хунтском центре в прошлом году, – пример монопсонического рынка.
– Правильно. Ну, он меня и этому научил – правда, в контексте психологии.
– Как метафора, – говорит Дриньон.
– Понимаешь, как это может быть связано с одиночеством?
Очередной очень краткий миг внутреннего анализа.
– Понимаю, как это может вести к недоверию, поскольку тендеры, как правило, уязвимы для махинаций, нечестных прогнозов стоимости и тому подобного.
– Ты очень буквальный человек, знаешь?
– …
– Ну вот тогда тебе буквально, – говорит Мередит Рэнд. – Скажем, ты красивая, и тебе многое нравится в красоте – к тебе по-другому относятся, люди обращают на тебя внимание и говорят о тебе, и если куда-нибудь входишь, то чуть ли не чувствуешь, как все тут же меняются, и тебе это нравится.
– Это вид власти.
– Но в то же время у тебя меньше власти, – продолжает Мередит Рэнд, – потому что вся твоя власть полностью замешана на красоте, и в какой-то момент понимаешь, что красота – это как ящик, а ты всегда сидишь внутри, или как тюрьма, и никто никогда не увидит тебя и не подумает о тебе без этой самой красоты.
– …
– И я даже не считала себя прям красивой, – говорит Мередит Рэнд. – Особенно в старшей школе. – Она катает сигарету в пальцах, но не закуривает. – Но вот то, что все остальные считают меня красивой, я знала. Типа, уже с двенадцати все говорили, какая я замечательная и распрекрасная, и в старшей школе я была одна из вертихвосток, и все знали, кто они, и это уже стало как бы официально, в социальном плане: я красивая, я желанная, у меня есть власть. Понимаешь?
– Думаю, да, – говорит Шейн Дриньон.
– Потому что это и было углубление: мы с ним всерьез говорили об этом, о красоте. Я впервые в жизни говорила о красоте с другим человеком. Особенно – парнем. Я имею в виду, не считая «ты такая красивая, я тебя люблю», и сразу языком в ухо. Будто больше ничего говорить и не надо: ты красивая – и все, падай и отдавайся на месте.
– …
– Когда ты красивая, – говорит Мередит Рэнд, – уважать парней бывает сложно.
– Могу понять, – говорит Дриньон.
– Потому что никогда даже не видишь, какими они могут быть на самом деле. Потому что стоит тебе появиться, как они меняются; если они считают тебя красивой – меняются. Это как в физике – если смотришь на эксперимент, то теоретически портишь результат.
– Существует такой парадокс, – говорит Дриньон.
– И только сперва это нравится. Нравится внимание. Пусть они меняются, зато ты знаешь, что меняются они из-за тебя. Это ты привлекательная, их влечет к тебе.
– Отсюда языки в ухо.
– Хотя со многими эффект получается противоположный. Они тебя почти избегают. Боятся или нервничают – им чего-то хочется, и им стыдно или страшно, что этого хочется, – они не могут с тобой заговорить или даже на тебя посмотреть, или они начинают ломать комедию, как Вторая Костяшка Боб, устраивать сексистский флирт, когда они думают, что хотят произвести впечатление на тебя, но на самом деле – на других парней, показывают, что им не страшно. А ты еще даже ничего такого не сделала и не сказала; достаточно просто появиться – и все меняются. Вуаля.
– Похоже, это тяжело, – говорит Дриньон. Мередит Рэнд закуривает сигарету в пальцах.
