– Уже в общей комнате, после часов посещения и когда успокаивали или закармливали таблетками всех, кто психанул из-за чего-нибудь во время посещений. Мы сидели и разговаривали, только ему время от времени надо было идти на обходы, смотреть, где все, в своей ли палате, и чтобы все, кого ждут таблетки, сходили на стойку за таблетками. Каждый вечер по будням мы усаживались, и у него всегда была такая привычка – наливать в банку из-под «колы» воду из фонтанчика, он пил из банки вместо чашки, – и мы усаживались за стол, и он начинал: «Ну что, углубимся, Мередит, или сегодня просто поболтаем?» – и я прям будто смотрела на меню и отвечала: «Ну, хм-м, пожалуй, сегодня я бы хотела углубиться».
– Можно задать вопрос?
– Гр-р. Давай.
– Правильно ли я предполагаю, что «углубление» касалось самовредительского поведения и твоих причин на него? – спрашивает Дриньон. Теперь его руки лежат на столе, пальцы сплетены, что для большинства людей повод придвинуться и ссутулиться, но не для Дриньона – его поза не меняется.
– Никак нет. Он был для этого слишком умный. О самовредительстве мы говорили редко. Смысл-то. О таком напрямую не говорят. Что он… скорее он по большей части просто рассказывал обо мне.
Один из сплетенных пальцев Дриньона чуть движется.
– Не расспрашивал?
– Никак нет.
– И тебя это не раздражало? Что он говорил с тобой о тебе же?
– Большая разница в том, что он был прав. Просто прав во всем, что говорил.
– О тебе.
– Слушай, это было в основном в начале, когда ему нужно было закрепить доверие. Это он объяснил потом: он знал, что я там ненадолго, в Зеллере, и знал, что мне надо с кем-то поговорить, и ему нужно было очень быстро показать, что он меня понимает, не считает просто случаем или задачкой на пользу своей карьере, какими мне казались врачи и консультанты, о чем он сам знал и объяснял, что неважно, права я насчет них или нет, – суть в том, что я в это поверила, это стало моей защитой. Он сказал, у меня чуть ли не самые глухая защита, что он видел там за все свое время. В Зеллере. В смысле, не считая полноценных психотиков, они вообще непрошибаемые, но их почти сразу переводили; он редко общался один на один с настоящими психотиками. Психоз – это просто такие мощные защитные структуры и убеждения, что человек не может из них выбраться, они становятся для него реальным миром, и тогда уже обычно поздно, потому что меняется структура мозга. Тогда единственная надежда только лекарства и очень много розового вокруг.
– Ты хочешь сказать, он видел в тебе человека.
– Что он сделал, прямо в розовой палате, пока я сидела на койке и как бы такая: «о боже тут даже
– …
– Теперь тебе интересно, о чем это я, – говорит она.
Дриньон снова делает ту малозаметную штуку с наклоном головы.
– Хочешь сказать, ты бы хотела, чтобы я попросил тебя рассказать?
– Ни за что.
– Сомневаюсь, что ты это кому-то расскажешь, практически по определению.
– Угадал. Точно. Ни за что. Да и не то чтобы это прям что-то интересное, – говорит она. – Но он знал. Он об этом знал, и можешь не сомневаться – захватил мое внимание. Можешь не сомневаться, тут я подскочила и навострила уши. Да и как иначе?
– Могу понять, – говорит Дриньон.
– Вот именно. Что он меня знал, понимал, заинтересован в понимании. Люди то и дело так говорят – «понимаю, я тебя понимаю, пожалуйста, помоги тебя понять».
– Я сам несколько раз говорил что-то в это роде, пока мы разговаривали, – говорит Дриньон.
– И знаешь, сколько раз?
– Девять, хотя, думаю, только четыре в том смысле, в котором ты имеешь в виду, если я тебя правильно понимаю.
– Это шутка?
– То, что я снова повторил слово «понимаю»?
Рэнд изображает утомление сперва в одну сторону, потом в другую, словно с ними за столом сидит кто-то еще. Дриньон говорит:
– Не шутка, если я уловил тот смысл «понимать», который ты имела в виду, то есть понимание не утверждения или чьего-либо намека, а скорее человека, что лично мне кажется менее когнитивным, чем вопрос эмпатии, или даже думаю, под этим видом понимания ты имеешь в виду «сопереживание».
– Главное, – говорит она, – что у него правда получалось. Называй как хочешь. Никто не знал того, что он обо мне сказал – вообще-то одно даже я сама не знала, если серьезно, пока он не разложил по полочкам.
– Это произвело сильное впечатление, – подсказывает Дриньон.
Рэнд не обращает внимания.
– Он психотерапевт от бога. Он сказал, это его призвание, его искусство. Как у других – живопись, или когда прям классно танцуешь, или когда сидишь и читаешь часами напролет одно и то же, не двигаясь с места и не отвлекаясь.
– …
– Как думаешь, у тебя есть призвание? – спрашивает она Шейна Дриньона.
– Сомневаюсь.
– Он не врач, но если видел, что может чем-то помочь, то старался помочь. В остальном, сказал он, он скорее как охранник.
– …
