Бледный король полностью

– Мне показалось как бы банально, – говорит Мередит Рэнд. – Я заявила, что это невероятно помогло и теперь я в точности знаю, что делать, когда выпишусь из Зеллера, – то есть щелкнуть каблуками и превратить диагноз в панацею, и как же это мне теперь ему отплатить.

– Ты говорила с большим сарказмом, – замечает Дриньон.

– Да я кипела! – говорит Мередит Рэнд довольно громко. – Сказала ему: подумать только, оказывается, он в точности как врачи в дорогих пиджаках с этим их «диагноз и есть лечение», только, конечно, его диагноз еще и обидный, а он его называет честным и ловит лишний кайф от того, что задевает чужие чувства. Как же я, блин, кипела! А он рассмеялся и сказал, мол, жаль, я сама себя сейчас не вижу – он-то видел, потому что лежал, а я стояла прямо над ним, потому что каждые минут пятнадцать помогала ему подняться, чтобы он мог прокрасться в коридор и провести обходы со своим планшетом. Он сказал, я похожа на малое дитя, у кого только что отняли игрушку.

– Что, наверное, разозлило тебя еще сильнее, – говорит Дриньон.

– Он сказал что-то типа – ну ладно, он разжует, как ребенку, как тому, кто настолько застрял в своей проблеме, что даже не видит, что это и есть ее проблема, а не весь мир. Я хотела, чтобы меня любили и понимали не только за красоту. Я хотела, чтобы люди видели, какая я на самом деле за красотой и сексуальностью, типа как человек, и очень злилась и жалела себя из-за того, что никто этого не делал.

Мередит Рэнд, в баре, бросает короткий взгляд на Дриньона.

– То есть не видел дальше поверхности, – говорит он, обозначая, что понимает, о чем она говорит.

Она склоняет голову.

– Но в реальности все – поверхность.

– Твоя?

– Да, потому что под поверхностью только всякие чувства и переживания из-за поверхности, и злость из-за того, как я выгляжу и как влияю на людей, и по правде внутри – только постоянная истерика из-за того, что меня не спасают из-за красоты, что, сказал он, если так подумать, совершенно некрасиво – никому не захочется и близко подходить к человеку в постоянной истерике. Кому это надо? – Рэнд изображает ироничный жест «та-дам». – И вот так, сказал он, я сама устроила, чтобы ко мне как к человеку и влекло только то, что я красивая, из-за чего и была злой, одинокой и грустной.

– Похоже на психологическую западню.

– Он сравнил это с таким механизмом, который бьет током каждый раз, когда говоришь «Ай!» Конечно, он знал про мои сны о механизмах. Я знаю, что просто смотрела на него, прожигала своим лучом смерти, как умеют все вертихвостки в школе, будто если так посмотришь, все просто растают и умрут. А он лежал, закинув ноги на ступеньки, и говорил все это. Губы у него были слегка синеватые – кардиомиопатия лучше не становилась, а на лестнице Зеллера горели эти жуткие трубки флуоресцентного света, от которых он выглядел только хуже; даже не столько бледным, сколько серым, с такой пенистой штукой на губах, потому что на спине не мог отпивать воду из банки. – Ее глаза выглядят так, словно она действительно снова видит его на лестнице в Зеллере. – Сказать по правде, он выглядел противно, страшно, отвратительно, как труп, или как на тех фотографиях, где люди в полосках в концлагерях. Самое странное, что, хоть мне было противно, я одновременно за него переживала. Он был такой противный, – говорит она. – И я так погрузилась в свою проблему, что и не могу принять настоящий, искренний, несексуальный, или неромантический, или не связанный с красотой интерес, даже если бы он и был, – это он говорил о себе, я знала, хоть он и не говорил прямо; эту тему мы уже давным-давно заездили до дыр, и время истекало, это мы оба знали. Меня выпишут – и я больше никогда его не увижу. Но я все равно наговорила гадостей.

– Ты имеешь в виду, на лестнице, – говорит Шейн Дриньон.

– Потому что в глубине души, сказал он, я сама себя вижу только с точки зрения красоты. Я сама себя вижу такой посредственной и банальной внутри, что не могу представить, чтобы кого-то, кроме родителей, интересовало во мне что угодно, кроме внешности, внешности вертихвостки. Я злюсь, сказал он, что все обращают внимание только на красоту или что только она их и волнует, но, сказал он, это ширма, театр человеческого разума, и реально меня тревожит, что я и сама думаю так же, парни и мужчины относятся ко мне примерно так же, как я реально отношусь к себе, и в реальности я злюсь на себя, только сама этого не вижу, а проецирую на извращенцев, присвистывающих на улицах, или потных пацанов, которые хотят меня завалить, или других девчонок, принимающих меня за сучку, потому что я хвастаюсь своей красотой.

Короткий момент тишины – то есть ничего, кроме шума пинбола, бейсбольного матча и расслабляющихся людей.