– Он же все-таки мужик. В общем… и тут мне пришло в голову, что я как бы и делаю то, в чем, по его словам, моя ключевая проблема, – думаю о нем, и как его не потерять, и что он может меня спасти, и что удержать его можно только сексуальными чувствами, так как больше у меня ничего и нет.
И тогда он устроил экзамен на все темы, которые мы охватили. Одновременно и в шутку, и нет. – Она закуривает, наконец-то. – Позже он признался, что на самом деле верил, что умирает от кардиомиопатии – оказалось, он тогда целыми днями не мог надышаться, будто бы бежит, даже когда просто лежит; неспроста его губы были синие, – и сказал, что был практически уверен, что больше никогда меня не увидит и не узнает, смог ли помочь, и потому хотел успокоить себя, что хоть кому-то немного помог перед смертью. А я конечно психовала, не знала, что лучше – сдать экзамен на пять или завалить, в каком случае мы с ним снова увидимся. Хоть он и прикидывался, что это шуточный экзамен, будто я в детском саду и меня спрашивает детсадовский воспитатель. Он реально умел одновременно быть серьезным и подшучивать над собой – одна из причин, почему я его любила.
Дриньон:
– Любила?
– Типа, первый вопрос: что мы узнали о порезах? И я сказала, типа, мы узнали, что неважно, зачем я режу или из-за каких психологических механизмов – типа, проецирование ненависти к себе или что там. Экстернализация внутреннего. Мы узнали, что главное – бросить. Зарезать на корню. И никто другой не заставит меня зарезать на корню; это могу только я. Потому что плевать, что там за институционные причины – я делаю хуже себе, я делаю себе зло, а это по-детски. Я не отношусь к самой себе с уважением. Делать зло себе можно, только когда в глубине души ждешь, будто прискачет кто-то другой и спасет, а это детская фантазия. Реальность – это что никто другой не будет гарантированно добрым ко мне и относиться с уважением, – вот что и значит повзрослеть, осознать это, – и никто другой не будет гарантированно меня видеть или относиться ко мне так, как я хочу, так что это только мое дело – видеть себя и относиться к себе так, будто я реально чего-то стою. Это называется вести себя ответственно, а не по-детски. Реальная ответственность – она перед самой собой. И если моя внешность входит в это и в то, что я в глубине души считаю в себе стоящим, – это нормально. Я могу, типа, быть красивой, не выставляя красоту единственным в себе хорошим, не жалея себя за то, что люди плывут от моей красоты. Это был мой ответ на экзамен.
Шейн Дриньон:
– Впрочем, как я понимаю, твой действительный опыт – что кто-то другой все же был к тебе добр и относился к тебе как к стоящему человеку.
Рэнд улыбается так, будто делает это вопреки себе. Еще она курит старательней, чувственней.
– Что ж, да, так я на самом деле и думала, когда стояла в лифте, глядела на него и отвечала на экзамен – отвечала искренне, но про себя абсолютно психовала. Правда в том, что мне казалось, будто в реальности он и есть как раз то, что, как он говорил, невозможно и детская мечта, он в точности и есть тот другой человек, кого я, как он говорил, никогда реально не найду. Я чувствовала, что он любит меня.
– То есть происходил очень углубленный эмоциональный конфликт, – говорит Шейн Дриньон.
Рэнд прижимает руки к голове и строит секундное выражение, подражающее человеку с каким-то нервным срывом.
