Бледный король полностью

Впрочем, признаюсь, каким бы внимательным и осознающим я ни был, я наверняка внимательнее относился к видимому эффекту лекции, чем к ее содержанию, по большей части слишком сложному для меня – по понятным причинам, я ведь еще и вводный бухучет не закончил, – и все же оторваться или не почувствовать волнение было практически невозможно. Отчасти из-за презентации замены – скорострельной, организованной, недраматичной, сухой, как когда люди знают: то, что они рассказывают, само по себе слишком важно, чтобы обесценивать это переживаниями о подаче или «сближении» со студентами. Другими словами, в презентации чувствовалась некая фанатичная принципиальность, проявлявшаяся не в стиле, а в его отсутствии. Мне показалось, будто я вдруг впервые понял смысл отцовского выражения «без прикрас» и почему оно одобрительное.

Помню, как заметил, что все студенты в аудитории ведут конспекты, а на курсах бухучета это значит, что приходится осмыслять и записывать факт или тезис профессора, одновременно внимательно слушая следующий тезис, чтобы записать и его, для чего нужна напряженная разделенная сосредоточенность, которой я не освоил до П/О в Индианаполисе в следующем году. Это далеко не конспекты гуманитарных курсов – в основном каракули да всеохватные, абстрактные темы и идеи. Еще у студентов углубленного налогового учета на столе лежало по несколько карандашей, все – очень острые. Я осознал, что у меня почти никогда нет острого карандаша, когда он правда нужен; я никогда не удосуживался их организовать и заточить. Единственным намеком на что-то вроде сухого остроумия в лекции были редкие утверждения и цитаты, которые преподаватель добавлял к графикам, иногда надписывая их на текущем слайде без комментариев и дожидаясь, когда все как можно быстрее спишут пометки перед тем, как переключиться на следующий. До сих пор помню один такой пример: «В социальной области нам также необходимо отыскать моральный эквивалент войны; нужно найти что-нибудь героическое, что имело бы такую же ценность для всех людей без исключения, какую имеет война, но что настолько же согласовалось бы с внутренней жизнью людей, насколько война с ней расходится», – и в конце единственная подпись, «Джеймс» [82], что я в то время принял за отсылку к Библии, – хотя преподаватель никак не объяснил и не подчеркнул эту цитату, пока ее прилежно списывали целых шесть рядов студентов – помню, как меня поразило, что у некоторых очки отражали свет проектора, что два одинаковых квадрата белого света на месте глаз придавали им неприкрыто машинное, конформистское ощущение. Или другой пример, уже напечатанный на отдельном слайде и приписанный Карлу Марксу, хорошо известному отцу марксизма…

«В коммунистическом обществе общество регулирует все производство и именно поэтому создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – …» [83]

где единственным комментарием замены было сухое примечание «Выделение мое».

Я пытаюсь сказать, что это в конечном счете намного больше напоминало опыт евангелической девушки в сапогах, чем я тогда был готов признать. Очевидно, историей о воспоминании в 1818 слов мне никого не убедить, что неотъемлемые и объективные свойства лекции преподавателя могли бы кого угодно приковать к месту и заставить позабыть о подготовке к экзамену по американской политической мысли или многое из того, что католический отец (как я думал) говорил или проецировал, как будто предназначалось именно для меня. Впрочем, я могу как минимум объяснить, почему был настолько «подготовлен» это прочувствовать, поскольку у меня уже было предощущение, или толчок, именно такого переживания незадолго до ошибки с аудиториями по подготовке к экзамену, хотя осознал я его – именно как подобное переживание – только позже, оглядываясь назад.